Чтение онлайн

"Они же педерасты!
– запоздало прозрел Тизенгауз.
– А я сдуру принял его за женщину!"

– Шалун, право слово, - нервно заметил Коростовцев.
– Молодежь, какой с нее спрос?

Андрей Святославович предпочел отмолчаться и, чтобы скрыть смущение, достал из кармана пачку "Примы". Трофим Трофимович тотчас последовал его примеру, с той лишь разницей, что отдал предпочтение папиросам "Беломорканал".

Когда Тизенгауз в какой-то мере оправился от шока, выяснилось, что, воспользовавшись его растерянностью, Коростовцев с умыслом перемешал эмали. Пришлось восстанавливать статус-кво, после чего разгорелся торг, долгий и муторный, где стороны попеременно то сближались в ценах, мало-помалу уступая одна другой, то снова возвращались на исходные рубежи, чтобы начать процедуру чуть ли не с нуля. В итоге часа через два взмокший от пота Тизенгауз получил в свое распоряжение десять редких, прекрасно сохранившихся икон конца восемнадцатого - начала девятнадцатого века и еще четырнадцать похуже, менее старых, но в сносном состоянии, отсчитав за все 2510 рублей.

– Трофим Трофимович, еще раз подчеркиваю, что эмали взяты мною для обмена, так что, само собой разумеется, в течение месяца сделка может быть аннулирована, - сказал Тизенгауз, передавая деньги из рук в руки.
– Согласны?

Таков был неписаный обычай, издавна принятый в кругу коллекционеров. А напоминал он об этом лишь потому, что скользкий по натуре Коростовцев в случае чего мог выкинуть фортель, сказав "я не я, и лошадь не моя".

– Могли бы не повторять, - недовольно проворчал Коростовцев.
– Кого ни спроси, любой скажет, что слово мое - кремень...

Выйдя на улицу в четвертом часу пополудни, Тизенгауз с облегчением перевел дух. Наконец-то он вырвался из затхлого гомосексуального гнездовья, причем не на щите, а со щитом, победителем: в кейсе, бережно проложенные газетами, покоились две дюжины ростовских икон, открывших ему дорогу к обладанию полной серией нефритовых обезьян!

В этот миг торжества осмотрительный в тратах Андрей Святославович не думал о том, что у него на сберкнижке, откуда утром, перед поездкой к Коростовцеву, он снял две с половиной тысячи, оставалось всего одиннадцать рублей с копейками.

39. ЧЕРЕДА НЕОЖИДАННОСТЕЙ

– Такой опмен меня не устраифает, - заявил Витас, закончив осмотр последней из икон.
– Я пойту, у меня много тел.

– Почему, Витас?
– удрученно промолвил Тизенгауз, вглядываясь в непроницаемое лицо учителя из Паланги.
– Мы обо всем договорились, я свои обязательства выполнил, а теперь вы без достаточных оснований...

– Не нато меня угофарифать.

В середине субботнего дня они сидели друг против друга на кухне, в квартире Тизенгауза, а между ними, на столе, облицованном светлым пластиком, ровными рядами лежали две дюжины икон на эмали.

– Я не уговариваю, а констатирую факт нарушения договоренности.

– Опмен - тело топрофольное.

– Принцип добровольности я не оспариваю, - заметил Тизенгауз.
– Но не вижу объективных причин для отказа.

– Мне не нушны плокие эмали. Нушны корошие.

– Разве здесь нет хороших?
– Тизенгауз поменял иконы местами таким образом, что в двух рядах, расположенных ближе к Витасу, оказались восемь лучших экземпляров.- Какие у вас претензии к этим эмалям?
– Витас сдвинул белесые брови и наклонился над столом.

– Пожалуйста, выскажите ваши соображения, чтобы я уяснил себе, чего вы хотите.

Витас поднял правую руку, в раздумье подержал на весу секунд десять, после чего взял икону "Евангелист Лука" и приблизил к окну, чтобы внимательнее рассмотреть при дневном свете. При этом он сам отклонился вместе с табуреткой, которая угрожающе заскрипела под его грузным телом, на миг потерял равновесие и выронил икону. В падении она ударилась о радиатор водяного отопления и, изменив траекторию полета, очутилась на полу, под табуреткой. Нагнувшись, отчего его красный загривок приобрел темно-бурую окраску, Витас ощупью достал икону и вернул на прежнее место;

В нижней части иконы белел свежий скол.

Тизенгауз изменился в лице.

– Исфините, Антрей Сфятослафофич.
– Витас вынул из заднего кармана потертый бумажник, отсчитал 25 рублей и, подсунув купюры под "Евангелиста Луку", спросил: - Этого путет тостаточно?

Тизенгауз кивнул.

Как ни странно, досадная неловкость литовца и, как ее следствие, форма, в которой он незамедлительно компенсировал нанесенный иконе ущерб, поумерили неприязнь, возникшую в душе Андрея Святославовича. Жест учителя из Паланги был характерен для настоящего коллекционера, в чем, применительно к Витасу, Тизенгауз начал было сомневаться.

– Может быть, остановимся на паллиативе?
– предложил Тизенгауз.
– Берите восемь ростовских эмалей в обмен на четыре обезьяны, а спустя месяца полтора-два снова приезжайте ко мне за остальными шестнадцатью. Теперь я уяснил себе, что вы предпочитаете, и впредь уже не ошибусь.

При всех недостатках эта полумера позволяла Андрею Святославовичу не упустить Витаса, закрепить их знакомство и пусть не сразу, а в два этапа заполучить календарь китайских императоров. "В апреле вернется из Англии профессор Крестовоздвиженский, и все проблемы будут решены, - про себя рассуждал Тизенгауз.
– Само собой разумеется, профессор с радостью согласится уступить шестнадцать безупречных эмалей в обмен на мою икону Казанской Богоматери с окладом, украшенным восемью жемчужинами, и окажется в выигрыше. Но и я не прогадаю - нефритовые обезьяны оправдают эту потерю. Лишь бы мне досталась полная серия!"

Витас тупо уставился на Тизенгауза и не проронил ни слова.

– Так как, Витас, меняемся или не меняемся?

– Тумаю...
– Литовец отвернулся к окну. Минуты три он молчал, проворачивая жернова мыслей, а потом встал со словами: - Корошо. Тафайте шесть эмалей, я посту, пософетуюсь с трутом. Приету опратно фечером, часоф ф тефять.

Напоследок Витас порылся в своем портфеле и оставил в залог трех обезьян.

Сам по себе этот его жест был в рамках правил, принятых в среде коллекционеров, однако Тизенгауз насторожился: все фигурки оказались теми же, что Витас показывал при первой встрече. Почему он не выложил других? спрашивал себя Тизенгауз, в волнении расхаживая из угла в угол. Что за этим кроется? Неужели какой-то фортель?

Опасения Андрея Святославовича не оправдались, хотя Витас все-таки изрядно потрепал ему нервы.

– Меняться не путу, трут отсофетовал, - вечером заявил он, едва переступив порог квартиры Тизенгауза.
– Перите опесьян са теньги, по тфести пятьдесят руплей са штуку. Тафайте три тысячи, корошо?

– Такой суммы у меня сейчас нет в наличии, - виноватым тоном ответил Тизенгауз.
– Завтра же я верну эмаль, от которой вы отказались, получу назад деньги, вот тогда мы...

– Сафтра меня не устраифает: я ету томой сеготня.

– Витас, задержитесь до завтра, - попросил Тизенгауз, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– Не нато меня угофарифать, не могу. Фот фаши эмали. Тафайте насат моих опесьян.

Тизенгауз, окончательно упав духом, принес фигурки из кухни.

– Как же быть?

– Не нато фолнофаться. Я опять приету ф Ленинграт черес тфе нетели.

– Вы не подведете? Дайте слово.

– Антрей Сфятослафофич, коллекционер не толшен потфотить тругого коллекционера. То фстречи!

После ухода Витаса Андрей Святославович мало-помалу успокоился, почувствовал себя увереннее и, без спешки поразмыслив за чашкой чаю, решил, что запаниковал напрасно. Все, что ни делается, - к лучшему. Покупка фигурок предпочтительнее обмена. Во-первых, удастся избежать очередных треволнений по поводу того, что эмали вновь не понравятся Витасу, а во-вторых, не придется ждать появления профессора Крестовоздвиженского и с убытком отдавать ему Казанскую Богоматерь. Коростовцев вернет две с половиной тысячи, а недостающие 500 рублей он через Марину ненадолго одолжит у Елены Георгиевны. Чтобы погасить этот долг, придется сдать в комиссионный магазин часть столового серебра, но что могут значить какие-то вилки и ложки по сравнению с нефритовым календарем?