Чтение онлайн

Ни в этот день, ни в последующие активные действия вражеской авиации не были поддержаны контратаками наземных войск. Этих войск — имею в виду резервы — просто не было под руками японского командования. Оно, видимо, и решило, пока подойдут резервы, атаковать китайцев с воздуха и упорно обороняться теми остатками пехотных батальонов, которые, отойдя из Хучуна и с Сяньшанских холмов, оказались близ берега Янцзы.

19 декабря в боях за южный берег Янцзы наступил критический момент. Создалось некое, очень неустойчивое, равновесие. Обе стороны могли и успех одержать и, наоборот, потерпеть неудачу в зависимости от того, кто первым проявит силу характера, пойдет до конца и бросит на эту заколебавшуюся чашу весов все, что имеет. К сожалению, должен констатировать, что в противоборстве характеров, оперативной решимости и оперативного риска одержало верх японское командование.

В тот день я впервые услышал странную фразу. Не поверил. Может, Сун, переводя ее, ошибся? Переспросил. Мистер Сун повторил то, что сказал мне один из штабных офицеров: «Мы очень сильно разгневали японцев!» Потом я слышал ее часто, она бытовала во фронтовом лексиконе гоминьдановской армии. За ней стояло логическое продолжение: «Нам нельзя гневить японцев». И это не только фраза. Наступательных действий, собственной боевой активности опасались решительно все, сверху донизу. Потом, в ходе второй мировой войны, мне довелось быть свидетелем разных видов боязливости. Была на определенном этапе [245] танкобоязнь и боязнь окружений, и мы ее преодолели, потом эти виды боязни поразили немецко-фашистскую армию, и в эфире артиллерийских радиостанций сколько раз мы слышали суетливые выкрики: «Рус панцер! Рус панцер!» И видели на дорогах следы панического бегства от угрозы окружения. Тот же процесс, та же боязнь поразили всю французскую армию в 1940 году, когда дивизии, корпуса и армии сдавались не потому, что исчерпали возможности вооруженной борьбы, а потому, что сдавала в первую очередь их воля к борьбе, их психология. Даже в победном 1944 году, в декабре, то есть уже на исходе войны, 1-я американская армия в Арденнах задала приличные «лататы» от немецких танков. Все это вещи и явления, с которыми, хочешь того или не хочешь, приходится считаться и с которыми можно и должно вести успешную борьбу. Но как и с чем бороться (а главное — кому?), если вся многомиллионная армия, в данном случае армия гоминьдана, верит, что можно побить противника тихо, изнурением, стараясь «не разгневать» его?

Конкретным результатом этой, с позволения сказать, тактики в Датун-Чэньянской операции 3-го военного района была боязнь ввести в сражение и тактические и оперативные резервы. В резерве командующего районом было несколько пехотных дивизий, в резерве командующего 86-й армией — 67-я пехотная дивизия. Кроме того, по флангам прорыва бездействовали ударные дивизии 50-й и 21-й армий. Ни одна из них не была введена в бой ни 19 декабря, ни в последующие дни, когда китайская пехота массой своей могла бы смять остатки японских батальонов, сбросить в Янцзы и, развивая удар вдоль южного берега к Датуну и Аньцину, «смотать» оборону противника и превратить тактический успех в оперативный.

— Почему не вводят резервы? — спросил я генерала Ло.

— Японцы могут ударить по флангам, нам нечем будет отразить удар, — ответил он.

Варианты подобного разговора возникали у меня с китайскими офицерами неоднократно, подавляющее большинство было убеждено, что резервы нельзя расходовать в наступлении, что их надо сберегать на случай возможного перехода к обороне. Один только командир 2-го артполка Чжан Вень ответил, вежливо улыбнувшись:

— Наши генералы научились бегать от японцев. Бегать за японцами они еще не научились.

20–22 декабря еще что-то можно было сделать при наличии энергии, решимости и стремления к победе. Японцы [246] подтянули артиллерию — и тяжелую и легкую. С реки били дальнобойные пушки мониторов и канонерок. Авиация продолжала интенсивные бомбежки. И все же шанс опрокинуть японцев в Янцзы был реальным — пехоты у них на плацдарме не прибавлялось. Но уже 23 декабря стали поступать сведения, что их пехота накапливается по флангам прорыва. Между тем 10-я и 16-я китайские дивизии, понеся очень большие потери и не получив ни одного человека пополнения, вели только вялую перестрелку по всему фронту.

Угроза растянутому и значительно ослабленному фронту 86-й армии зримо накапливалась, а никто ничего делать не хотел. Ждали, что будут делать японцы. Отдали им инициативу без борьбы.

Кризис разразился ранним утром 24 декабря. Накануне я вернулся с горы Булин в передовой штаб 3-го военного района. Переночевал, проснулся от криков и топота. Вышел из фанзы. Во дворе суетились множество солдат и офицеров. Запрягали в повозки лошадей и мулов, грузили ящики, мешки, складные столики и стулья и прочий штабной инвентарь. Посреди двора на костре жгли гору бумаг, ветер взвихривал обугленные листы и пепел. Ко мне подскочил переводчик Сун и выкрикнул что-то, мешая русские и китайские слова. Я понял, что японцы в Усичао. Усичао — это тылы 86-й армии. Как японцы там оказались?

— В Усичао! — крикнул Сун. — Господин Казаков, чего мы ждем? Они идут, они идут!

Оказалось, Сун хотел удрать в бричке, где мы возили наше походное имущество, но ординарец Ли Гуи пугнул его маузером.

Меж тем мимо отворенных ворот двора, по деревенской улице, уже валила беспорядочная толпа военных — пешие, конные, на подводах и бричках. Название деревни Усичао перескакивало из уст в уста. Никого из генералов и старших офицеров штаба во дворе не было, и Ли Гуи пальцами очень выразительно показал, как они драпанули. Так что выяснить ситуацию я не мог. Одно было ясно: 86-я армия (а может, и не она одна) поспешно отступает.

Мы вместе с солдатами охраны тоже тронулись этой дорогой в общей штабной колонне. Отходили на юго-восток, на город Чэньян. По пути в эту многотысячную толпу вливались новые толпы солдат, офицеров, носильщиков-кули. Перед мостами возникали огромные людские пробки, жандармы, колотя дубинками направо-налево, прокладывали путь штабной колонне. Ни походного охранения, ни хотя [247] бы импровизированных регулировочных постов или просто старших офицеров, которые могли бы навести порядок, нигде не было.

Дорога, сколько я мог видеть ее и впереди и позади, вся была заполнена отступающей армией. В шесть утра над ней, треща пулеметами, промчались японские истребители, за ними бомбардировщики. Люди бросились прочь от дороги, но многие остались лежать на ней, убитые или раненные. Летчики противника не улетали, пока не израсходовали все бомбы и патроны. Страшное зрелище представляла дорога — сотни людских и конских трупов, горящие повозки и грузовики. Наша маленькая группа переждала бомбежку в канаве без потерь.

Около 11 утра пришли в Чэньян. Здесь догнали дивизион 14-го тяжелого артиллерийского полка. Встретил полковника Пина, обменялся с ним полупоклонами и услышал от него вариант той самой сакраментальной фразы, что-де «мы только разгневали японцев, их теперь ничем не остановишь». От другого офицера узнал, что командование военного района приказало командующему 86-й армией контратаковать прорвавшихся японцев с этого рубежа. Однако командарм уехал из Чэньяна дальше на юг, доложив начальству, что переходит к новым методам борьбы — партизанским, что будет драться с японцами в горах.

Беспорядочное отступление продолжалось. Через Суна я пытался расспросить солдат и младших офицеров, почему они отступали, где их атаковал противник, много ли его было. Ни один ничего толком не ответил, никто атакующих японцев и в глаза не видел. Это была рядовая паника, коллективный психоз, исподволь подготовленный и всей бесхребетной системой войны с агрессором, и общим страхом перед его яростью, и вялыми и нерешительными действиями в конкретной наступательной операции. Готовя ее, генералитет больше думал об обороне. Это передалось в войска, и, стоило одному-двум японским батальонам, переброшенным с другого участка фронта, решительно контратаковать 86-ю армию во фланг, она покатилась обратно.