Чтение онлайн

Вот уж чего, а аппетита поданная еда не вызывает совсем, к тому же я сильно сомневаюсь, что здесь соблюдаются санитарные нормы. Но и голодать тоже не выход.

— Боюсь, что эта гостеприимная поляна может разорвать мой внутренний мир, — озвучиваю я, помешивая ложкой странно пахнущий суп.

— Прям с языка снял, — грохочет Геныч и оглядывается на местных: — Э, ребят, а можно, нам какую-нибудь яичницу, что ль, забацать? Народ, переведите мою просьбу на африканский.

— Неженки, — фыркает Сашка и принимается за еду, а мне за неё реально страшно.

— Please, — лысая чернокожая красотка водружает на стол кувшин с мутно-белой жидкостью.

— А это ещё что — льва подоили? — морщится Геныч. — Не, я это пить не буду.

— Генка, х-хватит придираться, давай ешь уже, — командует Стешка, хотя сама не отрывается от камеры.

— Ты это тоже не будешь! — рычит он. — А все остальные как хотят. Пусть хлебают молоко — туалет недалеко. Кто кувшин этот допьёт — всю округу обосрёт.

— Я поэт, зовусь Незнайка, от меня вам балалайка, — язвит Сашка.

А Инесса, сотворив товарно-денежный обмен с масаями, возвращается к столу с литровой бутылкой виски.

— Предлагаю перед трапезой продезинфицировать желудок.

Вот это дельное предложение!

А за пределами ресторанный площадки темнота продолжает наполняться всё новыми звуками — верещанием ночных птиц и зверья, хрустом веток и отдалённым ворчанием хищников. А ещё жутковатым, похожим на плач, подвыванием. Стешка нам пояснила, что это шакалы так ноют. Надо же, и эти твари тут тоже шоркаются. Спасибо, хоть лев заткнулся. Хотя, может, у него тоже перерыв на ужин?..

— О, гля-гля! Это кто-о? — Геныч аж подпрыгивает и тычет в сторону, где из темноты сверкают два жёлтых глаза.

Француженка тут же начинает подвизгивать по-шакальи, а наша бесстрашная всезнайка, ни на минуту не выпускающая свою камеру, наводит в нужном направлении объектив и радостно комментирует:

— А это гиена за нами п-подглядывает.

— Ух, ебучий случай! — грохочет Геныч, и мы все с ним дружно согласны. — Терпеть ненавижу этих уродливых тварей, задрать их в пасть!

— Генка, х-хватит уже материться! Можно говорить нормально?

— Можно… я к этим гиенам испытываю такую сильную неприязнь, что даже кушать не могу. И что ни говорите, а без ружья мне как-то зябко.

— Геночка, а ты метко стреляешь? — любопытствует Инесса, опрокинув в себя уже вторую стопку вискарика.

— Ага, в белый свет, как в копеечку, — ехидничает Сашка.

— А вот не надо грязи, Александрия! Мы, вольные поэты, стреляем, как умеем, а ежели осечка, так с ноги бьём без промаха.

— Да! — ну, это понятно, кто.

— Дети мои, а давайте о чём-нибудь оптимистичном, — тянет раскрасневшаяся Инесса, уже попыхивая сигаретой.

— Не время оптимиздить, мать, когда враги окружают, — хмуро выдаёт Геныч.

— Не волнуйтесь, гиены ни за что не сунутся в такую толпу, но п-подглядывать всё равно будут, — успокаивает нас Стефания. — Они редко нападают на человека, х-хотя по одному всё же лучше не х-ходить.

— Спасибо, утешила, — огрызается Сашка и зябко ёжится. — Инесса Германовна, а Вам что, совсем не страшно?

— После пятидесяти, деточка, мне уже ничего не страшно. Жоржик, налей-ка мне ещё пятьдесят. И остальным тоже накапай. Ну и на всякий случай… — запрокинув голову и вперив взгляд в ночное африканское небо, она осеняет себя крестом и тихо выдыхает: — Господи, спаси и сохрани нас!

— Ну-ну, — басит Геныч. — Только, боюсь, наш срок хранения до утра не дотянет, если мы отсюда не свалим.

— Генка, х-хватит уже нагнетать, сворачивай свой чёрный юмор.

— Почему? Мы же в Африке, а здесь это актуально, как нигде.

— Hey, please pay attention! — привлекает наше внимание Тайо, потряхивая какими-то бирюльками на верёвочках и объясняет, как и для чего ими пользоваться.

— Это что за хрень у него? — приглядывается Геныч.

— А это свистки, сынок, — хихикая, поясняет Инесса.

— Для отпугивания акул? — ржу я, вспомнив анекдот, а Геныч тут же продолжает в тему:

— Ну зае…шибись, с моим везением мне сейчас либо свистка не достанется, либо гиена глухая попадётся.

И тут, когда все получают свои свистульки-бирюльки, началась такая свистохрень, что визг шакалов кажется мне песней — свистки-то все сочли необходимым проверить.

— Слышь, Вадюх, ты только не ржи, ладно? — заглушая многоголосый свист, жалуется Геныч. — Но у меня в натуре эта штука не свистит.

И к общему свисту добавляется оглушительное дружное ржание.

Ну, что могу сказать… если какие-то звери поблизости и паслись, то после нашего концерта все звуки природы закончились, даже птицы заткнулись. А Стешка так страшно озверела, что даже заикаться забыла:

— Кто эту дурь придумал? Зачем?! Вы же всё испортили! — и, переведя яростный взгляд на безудержно посвистывающую француженку, прорычала: — Я этой корове её свисток сейчас в задницу забью!

— Ангел мой, лучше доверь это грязное дело специалисту! — тут же подорвался Геныч.

— Иди ты в жопу, извращенец!

— Ну дык а-а…

* * *

Полностью наш лагерь угомонился только после полуночи. Стефания в сопровождении двух масаев всё же выследила каких-то зверей, но всё равно спать отправилась расстроенная и злая.

И только мы с Генычем, застыв как два сфинкса на страже палатки, молча таращимся в темноту и нанизываем на свои уже изрядно раздолбанные нервы душераздирающие звуки природы. Трава шуршит, крылья хлопают, что-то ухает, чавкает, взвизгивает… а уж как рычит!.. Львы — это отдельная песня, но гиены — это полный пиздец! — и лают, и мычат, и хохочут… и всё это, сука, где-то рядом!

И даже вискарь уже не вставляет. Мы с Генычем и так сидим на взводе, но когда из палатки французов раздаётся свист, мы оба подпрыгиваем.

— Охуеть! — рычит Геныч. — Если я за ночь поседею, то точно из-за этой сучары, задрать её свистком. Вадюх, вот на хера такие покатушки, а? Скажи, ну как можно отвалить такие бешеные бабки за то, чтоб тебя сожрали?

— Кстати, о бабках… Слышь, Геныч, я-то на этом сафари совершенно левый чел, поэтому мне как-то надо компенсировать затраты.

— Кому? — он в удивлении округляет глаза.