Чтение онлайн

– Пар, негодник, что ты там делаешь? – вновь раздался голос Иоры.

– Иду! – радостно воскликнул Пар.

«Как она не понимает? Она же всегда читала его мысли! Разве она не видит, что этот миг блаженней всего на свете. Когда вокруг детство, безмятежность, радость и счастье! А она ещё спрашивает, что я делаю!»

– А что я делаю? – улыбка вдруг ушла с его губ. Грусть стала расползаться по его лицу, словно по нарисованному на листке бумаги портрету, брошенному в лужу и размокающему в грязной воде. Он вдруг понял цену своей безмятежности и ужаснулся ей. – Я Юну спасаю, – тихим хриплым голосом произнёс уже не тринадцатилетний мальчик, а юноша. Это было сказано, как упрёк: упрёк Иоре, зовущей его из детства, упрёк себе, что чуть было не забыл, зачем он здесь, и упрёк лесу, пытающемуся одурманить его.

Деревья, давно знакомые и полюбившиеся своим разнообразием и красотой, стали серыми и одинаковыми. Золотой листопад, круживший в ритме вальса, теперь падал на землю мёртвым коричневым пеплом. Проблески солнечных лучей, игравших на зелёных листьях тонких веток, сменялись каменной решёткой плотно скрещивающихся иссохших сучьев, полностью скрывающих небо. Острые копья травы торчали в том месте, где недавно был мягкий ковёр из листьев. Минуту назад Пар лежал на этом месте и только сейчас ощутил, что спина его зудит от колотых ран. А в двадцати шагах, где когда-то был пологий склон, так соблазнявший сбежать по нему, бездонной пропастью ждал своей жертвы обрыв. Из его стен торчали мощные корни провалившихся вниз и едва устоявших на утёсе деревьев. Как чудовище, ожидающее задержавшегося ужина, лес открыл свою уродливую кровожадную пасть. Пар выругал себя, что потерял на эти фокусы слишком много времени, обошёл пропасть и двинулся дальше.

В надежде отыскать подсказку для дальнейшего пути, Пар открыл кожаный блокнот, подаренный шахматистом. В нём подробным образом описывалось, как найти Лес Теней и как войти в него. Пролистав записи, Пар обнаружил одну заметку:

«В поисках мудреца, я зашёл в лес. Он кажется тихим и безжизненным, но это только на первый взгляд. Зверей тут нет, потому что живой здесь сам лес: его ветки, стволы и даже небо над ним. Сначала мне почудилось, что деревья перешёптываются, касаясь друг друга своей листвой. Но, вглядевшись в них внимательней, я понял, что в их действиях прослеживается не столько коллективный дух, сколько воля одного единого демона. Я ощущаю себя сидящим на большой ладони, которая выпятила вверх свои покрытые корой пальцы. Стоит мне закрыть глаза, как эта недремлющая рука сомкнётся, и тьма навсегда поглотит меня. Этот лес живой не потому, что у него есть какой-то разум – он чувствует меня, слышит, о чём я думаю, и испытывает меня. Вчера у меня было первое испытание. Его сложно и стыдно описывать. Скажу лишь, что лес проверял меня: готов ли я пожертвовать радостью своего прошлого ради моих целей, ради будущего, которое может быть куда более тёмным, чем этот лес».

Далее интересного было мало: описание будней: чем и как питался путник, где он спал, как согревался. Однако последняя фраза ошеломила Пара:

«Как я посмел идти в этот лес? Какое право я вообще имею лезть сюда со своими мелочными вопросами…»

В конце были лишь грубые каракули, будто автор пытался карандашом, как ножом, изрезать тетрадь в клочья.

«Лес проверяет, – подумал Пар, – как лес может проверять? Или у него действительно есть своя воля? А если так, то какая эта воля? И почему она направлена не на то, чтобы помочь мне, а чтобы прогнать меня? Что он проверяет? Что ему нужно?»

Пар достал ручку, сделал несколько заметок на полях и двинулся дальше.

Весь оставшийся день и ночь были тихими. Ожидая чего-то зловещего, юноша то и дело вскакивал и вглядывался во мрак, опасаясь, что из него вот-вот выскочит какой-нибудь зверь. Ничего угрожающего вокруг Пар не находил, но ощущение чьего-то присутствия не покидало его. Отчасти причиной тому был разведённый им костёр, который к каждому пробуждению был погасшим. Но не истлевшим до конца, а именно потушенным. Сухие ветки ещё не до конца обуглились, а большие брёвна едва были тронуты пламенем. Первые несколько раз Пар вставал и нехотя разводил костёр снова, чтобы не замёрзнуть ночью, но в определённый момент он почувствовал, что земля под ним стала очень тёплая, будто она прогревалась изнутри. Его это насторожило – это было похоже на очередную ловушку. Но потом молодой учёный догадался, что это всего лишь защитная реакция: если лес и, правда, живой, то огонь – его злейший враг. Потому и костёр, разожжённый для ночлега, тушился моментально, как только юноша впадал в дремоту. Пар был слишком уставшим, чтобы разбираться в этом, и отложил все вопросы на завтра, после чего с головой окунулся в глубокий сон.

Утро от ночи мало чем отличалось. Если ночью мрак был чем-то материальным, сущностью, которая касалась каждой клеточки его тела, то утром было просто темно. Порой через плотную шерсть качающихся веток пробивались одинокие солнечные лучи, но в целом положения это не меняло.

Путь продолжался. По мере продвижения в глубины леса деревья редели, но их стволы становили всё толще, выше и необъятнее. За короткое время юноша вышел из густой чащи в мир неподвижных титанов. Как рыцари-великаны окружали они одинокого путника. Крупные борозды коры, в которых вполне себе мог спрятаться человек, на общем фоне массивности стволов казались мелким бисерным орнаментом. Если бы у Пара впереди была вечность, а в руках – инструменты, то из пня одного из таких деревьев можно было бы вырезать шикарный дворец в натуральную величину. Лес напоминал колоннаду, уходящую ввысь. Ветви едва проглядывались в тумане облаков и будто бы держали небо, готовое упасть на землю, чтобы преклонить колени перед могучими исполинами. У этих деревьев не было и не могло быть корней, ибо ни одна земля не способна была выдержать таких гигантов. Не иначе, как стволы уходили на дно всех возможных из миров, на котором покоится всё сущее. А между этими деревянными колоннами располагались залы, императорские залы с рисунком из чахлой травы и завядших цветов. Но кто был их императором?

Пар подошёл к одному из деревьев и робко коснулся его.

«Кто же хозяин этого леса, – думал он, – Насколько он велик? Как я, маленький человек, только окончивший институт, предстану перед ним?»

Сомнения начали одолевать юношу. По сравнению с этими необъятными обелисками, исписанными иероглифами древесной коры, Пар ощущал себя рабом, случайно забредшим в усыпальницу фараона, где с вершин на него взирали недовольные и обеспокоенные боги. Он будто бы пришёл не за советом, а на собственный суд, где его обвиняли в мелочности, приземлённости, самонадеянности, ибо непростительным грехом было прийти сюда, во владения величественных царей, потревожив их вековой сон, со своими мелкими, мирскими, ничего не значащими земными проблемами, до которых бессмертным нет никакого дела.

Пар остановился, не зная, идти ли ему дальше. Он взглянул вверх ещё раз. Насколько совершенным казался для него этот лес! Но каким-то чужим было его величие. Чужим, потому что нечто по-настоящему великое не отделяет себя от малого, не ограждает себя от него. Оно отражается в нём, отражается в каждой капле, в каждом движении. Оно становится частью всего мира, который в свою очередь является частью его самого. И если этих гигантов, эти хладнокровных богов не заботят проблемы маленького человека, то почему человека должны заботить эти боги? Нет, не они нужны были Пару, не их вековой покой или суд. Ему нужна была Юна, которая стала для него целым миром – куда большим, чем любое из этих деревьев. Большим, чем целый лес из таких деревьев, ставших хрупкой преградой на его пути.

Пар не заметил, как вышел из состояния ступора и уже твёрдым шагом пробивался через самый обычный лес, оставив «императорские залы» позади.

Много позже Пар написал на чистой странице кожаного дневника, где кончались заметки его предыдущего владельца: «Во втором испытании лес проверяет, насколько значима твоя цель, насколько важен для тебя твой вопрос, чтобы поставить его перед чем-то великим…».

Мрак, словно пролитые чернила, заслонил от Пара блокнот, скрывая в себе написанные только что строчки. Костёр, который юноша развёл накануне, стал дребезжать, всасываясь в плодородную землю. Он гас то от заваливаемых его осенних листьев, то от внезапно поднявшегося порыва ветра, то от сырой земли, подтопляемой грунтовыми водами, вдруг решившими выступить на поверхность. Пламя здесь – главный враг. Пар знал это, но всё равно настаивал на своём. Для него победа над очередным препятствием была ещё одним испытанием. Он хотел доказать себе и лесу, что он будет следовать своим и только своим правилам, что он – достоин того, чтобы предстать перед волшебником. В конце концов, он своего добился, и костёр перестал гаснуть.

Закончив записи и отложив блокнот в сторону, юноша стал тушить костёр. К его удивлению тот плясал на земле с прежней силой. Пар заливал его водой, забрасывал охапкой листьев, землёй, топтал ногами, но всё было без толку. Костёр – этот рыжеволосый танцор, начал отплясывать танго, треском своим имитируя музыку кастаньет. Его невозможно было остановить. Устав от очередных фокусов, Пар решил, что ему вполне комфортно и под светом неугасимого пламени, а если лесу оно придётся не по душе – пусть сам его и тушит. С такими мыслями юноша лёг спать.

Но сон не приходил. Пар смотрел на костёр: песня пламени ласкала ему слух, словно колыбельная из далёкого детства. Что-то страшное и суровое было в ней. То, что делает мир картиной, вышедшей из-под пера умалишённого художника. Пар вдруг понял, что его так испугало – мир этот был безжизненным. Ни одного животного в лесу, ни одного насекомого. Вокруг – лишь пустота и одиночество. Юноше вдруг показалось, что он и этот беззвучный лес – это всё, что есть в этом мире. Что он – это единственная живая душа во всей вселенной, только что очнувшийся от дрёмы. Вся остальная жизнь ему только приснилась. В этом лесу он родился и жил всегда. И куда бы он ни пошёл – везде и всюду будет этот лес, а всё остальное – это ночные химеры. Всё светлое и тёплое, что с ним было – лишь плод его эфирных фантазий, исчезающих после пробуждения. И за многие километры вокруг – лишь голая пустыня. От этого стало холодно, слишком холодно, чтобы согреться. И даже залезь он в сам костёр, то не согрелся бы – лишь обжёг свою плоть, но тепло не добралось бы до сердца внутри, одиноко разгоняющего реки крови, бесцельно блуждающие по руслам вен и артерий в поисках биения ещё одного сердца, способного в первый же миг стать как никогда близким. Эти мысли беспокоили юную голову всего несколько мгновений до тех пор, пока он не забылся глубоким сном.