Оковы Гарпии
Шрифт:
— Почти каждое увольнение стараюсь заглянуть, если есть хорошая премьера, — Анджей вздохнул. — Только в последнее время их все меньше. Но тут часто крутят и старые пленки.
В этот момент где-то за их спинами загорелся луч прожектора, начиная трансляцию на экран. Габи непроизвольно обернулась в опасении, что сидящие на крышах зрители могут мешать воспроизведению, но будка оператора обнаружилась на небольшом холме за ними, на возвышении.
— Как все продумано, — сказала она, отправляя в рот новый зажаристый кусочек.
— Кроме одного: кучи безбилетников, — усмехнулся Анджей. — Присмотрись: уверен, за холмом увидишь много чумазых мордах.
И правда, как только Габи обратила внимание, то сразу заметила россыпь любопытных детишек, которые лежали прямо на земле и пытались разглядеть, что происходит на стоянке «Синема скай».
На экране уже показались вступительные титры, полилась из динамиков музыка, а Габи сводила все, что услышала, воедино. Откуда бы сироте знать о кино и так любить фильмы пятидесятых? Он вырос тут, сам это сказал. Значит…
— Эти дети… из приюта, так? — она приглушила голос и подалась чуть ближе, теперь касаясь плечом плеча Анджея. — Он где-то тут, рядом?
— Прямо за холмом, — не стал юлить тот, подтверждая все догадки. — Это их главное развлечение, а иногда и единственное. Во дворе приюта растет старая яблоня… Так вот набрать незрелых яблок, лечь животом на землю и смотреть на Бёрта Ланкастера, представляя себя его сыном или хотя бы членом команды красного корсара…
Анджей резко замолчал и занял рот картошкой, как будто она могла скрыть уже проступившую неловкость. Габи не сдержала улыбки этой простоте и искренности — как же ей не хватало подобной откровенности от окружающих. Все люди вокруг нее всегда пытались казаться лучше, чем были: богаче, успешнее, умнее, стильней. И только доберману было абсолютно наплевать, какое впечатление он производил.
Он поделился с ней не просто местом, которое для него что-то значило. Это была часть его детства, и от такой мысли у Габи теплело глубоко в груди. Она почтительно притихла, неспешно поедая кусочки из кулька и устремив все внимание на экран.
С первых же минут картина поражала воображение видами на настоящую историческую реконструкцию Древнего Египта. Несмотря на размытость изображения из-за слишком большого расстояния, «Клеопатра» казалась необычайно яркой, снятой действительно дорого и с тщательной проработкой деталей. Величественный стиль, костюмы, макияж Элизабет Тейлор — все это создавало незримую ауру вовлеченности в происходящее. А уж актерская игра быстро заставила Габи забыть, где она находится — нет, она вовсе не в захолустье Лондона, а там, среди царей древнего мира.
Время исчезло как понятие. Кончилась еда и даже мятная карамелька давно растаяла во рту, стоянка кинотеатра неспешно погрузилась в темноту, но это лишь добавило четкости изображению. В момент, когда Клеопатра погружалась в молоко, даже бедняги докеры забыли про пиво. О том, что картина шла несколько часов, напоминала только онемевшая от жесткости крыши задница. Габи поерзала в попытке найти более удачную позу, и тут спиной ощутила вытянутую руку Анджея. Он сидел, отклонившись назад с опорой на руки, и от соблазна было не удержаться.
Габи придвинулась ближе и, онемев от собственной наглости, положила голову ему на плечо. Анджей не отстранился. Казалось, его настолько увлекло кино, что сядь она на него верхом, как в машине — не заметил бы. Зато стало куда теплее в приходящей вечерней прохладе. А после этой короткой смены положения все мысли снова занял великолепный фильм. Сердце замирало и обрывалось от музыкальной композиции, сопровождавшей шаги великой Клеопатры.
На четыре часа выпасть из реальности — лучше для конца этого безумного дня не могло и быть. И только когда отгремел последний аккорд финала, Габи осознала, что они с Анджеем фактически сидели в обнимку, а его рука каким-то образом оказалась на ее талии поверх алого банта. Тела сами подстроились друг под друга в поисках удобного положения, бедра соприкасались, и щедрое тепло с нотками лимонного одеколона согревало кожу. Невидимый кокон, из которого так не хотелось вылезать.
— Спасибо, — шепнула Габи, повернув к Анджею голову и на секунду опешила от того, как близко он оказался. — Это было… волшебно.
Его отливающие серебром глаза отражали умирающий свет экрана и немое восхищение магией момента. Дыхание пропало, растворился в ушах шум аплодисментов, которыми зрители наградили фильм. Погас прожектор, погружая мир в темноту, освещенную лишь первыми звездами в ночном небе. И тут приоткрытого словно в немой просьбе уголка рта Габриэллы несвесомо коснулось сухое тепло губ Анджея. Щеку окатило горячим воздухом, и она потянулась навстречу этому приглашению, позволяя спонтанному поцелую свершиться.
Сначала — просто скользящее движение самым кончиком языка. И только потом его левая рука переместилась на ее шею, а правая крепче сжалась на талии. Габи едва не проскулила от острой потребности упасть в это тепло целиком, но Анджей не спешил, дразняще медленно углубляя их касание — так, что от нетерпения дрожало что-то в самом животе. Наконец, его губы накрыли ее полностью, раскрывая новый вкус: сладко-мятная карамель и что-то исключительно личное, мужское и терпкое, от чего закружилась голова. Габи ответила, лаская его язык своим, и пальцы, нежно поглаживающие ее шею, потянулись выше, зарываясь в пряди волос.
Прерывистый вдох, едва вспомнив, что надо иногда дышать. Вышло ужасно шумно, но за бешено стучащим в ушах пульсом — почти незаметно. Стойкое тепло перерастало в жар, ладони Габи вспорхнули на плечи Анджея, требовательно притягивая его ближе. В том, как он все более жадно изучал каждый уголок ее рта, сквозило нечто отчаянное, создавая странное ощущение, что он торопился получить как можно больше, потому что время, остановленное волшебством кинематографа, вот-вот снова начнет свой неумолимый бег.
Вместо мяты почудился налет горечи. И женская интуиция не обманула — Анджей попытался отстраниться, на что тут же получил протестующий укус нижней губы. Нет, не теперь, когда она дрожит от желания, а одна мысль бросить все и просто упасть в этот дурящий омут и закончить вечер в ее спальне заставляет тихо простонать прямо в поцелуй.
Невидимые часы затикали снова, и прозрачный пузырь лопнул, возвращая в реальность, где Анджей уверенно оторвался от нее, но все же не до конца, в глухом отрицании прижавшись лбом к ее лбу. Он тяжело дышал, и когда Габи уже намеревалась было обхватить в ладони его лицо, прошептал:
— Ты так вынуждала меня это сказать: да, Бэмби, я безумно тебя хочу. Но не могу. Ты никогда не думаешь о последствиях… А если о них забуду я, то моя жизнь будет кончена.
Габи вздрогнула и отстранилась, ее руки безвольно скатились с его плеч. Короткая вспышка торжества от его признания сменилась стыдом. Ее взбалмошность уже причинила вред женщине в больнице и Норе — она неизбежно сметает всех вокруг. Но сейчас Габи как никогда четко понимала, что уничтожать своими порывами и желаниями добермана ей не хочется ни капли. Разовое удовольствие будет стоить ему слишком дорого, а ей…