Чтение онлайн

— Не смогу, ты ведь и сам всё прекрасно понимаешь. Я не смогу на него злиться, не смогу ненавидеть, не смогу обозвать, ударить, не смогу бросить, не смогу забыть — он должен быть рядом со мной, он мой друг, мой глупый ученик. Моя обязанность быть с ним, поддерживать его, научить многому, показать все чувства, начиная от обычной радости и заканчивая жалостью к людям, состраданием. Я должна пробудить в нём свет, должна заставить жить достойно, как мы и хотели, как хотел он сам, — Люси невольно улыбнулась при всех воспоминаниях, начиная от их первой встречи, небольшой перепалки и заканчивая самыми последними днями — всё же она дорожила этим мальчишкой, ей было дорого его доверие и чувства. И Райто был совершенно прав, всё это не из чувства жалости, а из-за желания быть правильной, чувствовать себя живой. Может быть поэтому Люси, проведя ногтем по ладони, наполняла неглубокую миску собственной кровью. Райто тоже был ей дорог, пускай в большинстве случаев и выступал, как злодей, как последний подонок, но у него есть свои чувства, свои воспоминания, которыми он безмерно дорожит.

— Так ты поговоришь с Кином, Люси? Он не виноват ни в чём, хотя здесь есть вина каждого, понемногу, по маленькой капле, — все принимали участие в той ночи, просто кто-то сильнее, а кто-то слабее. Винить только Райто или только Кина и Нацу будет крайне глупо — остальные ничего не сделали, даже не попытались, и в этом их вина. Нужно научиться понимать чувства других, принимать их и просто прощать, многие хотели как лучше, даже и не думая о последствиях, — Адриана лишь покачала головой, виновато отводя глаза. Она в действительности считала, что виноват каждый, просто по своему — и она, и Райто, и Кин, и Нацу, и даже сама Люси причастны к этому. И Хартфилия не отрицала, какая-то доля правды была: одни делали всё, поддавшись чувствам, другие стояли в стороне, не пытаясь что-то объяснить, остановить их. Вот только ничего уже не изменить и надо бы забросить свою обиду в дальний ящик, ведь вывод пришёл сам собой — никто не был виноват, все хотели как лучше.

— Думаю, ты права, Адриана, я поговорю с ним, сейчас, — проговорила Люси и, улыбнувшись, просто растворилась, Райто с Адрианой только переглянулись, одобрительно кивнув друг другу — они сделали всё как надо, так, как планировали вместе.

— Чёртов сад, как я его ненавижу! Где выход? — Кин мутным взглядом осмотрелся вокруг, желая побыстрее выбраться отсюда, но всё плыло, сливаясь в одну неразборчивую спираль. Куклы с такими же пустыми, пугающими глазами теперь казались на одно лицо, он просто не мог их различить, отличить друг от друга, точно так же, как не мог разобрать цвета их платьев и цветов — настолько всё было хреново. Тихо шикнув, стиснув зубы, Жнец поплёлся вперед, чувствуя как шея, с так и оставшимися там следами клыков Хартфилии, горит, вызывая то дрожь по коже, то невыносимый жар, заставляя дрожащими пальцами расстёгивать верхние пуговицы рубашки, чуть ли не отрывая их. Кин бы и мог уже давно закончить все свои мучения, забыть о них, с радостью и неописуемым восторгом забрав несколько душ тех девушек, которые уже больше трёх часов шныряют по особняку, с интересом заглядывая в каждый угол, мог бы, — но не стал. Кин искренне полагал, что Люси вряд ли заявится сюда — к предателю, — вряд ли вообще вспомнит, что было тогда, вряд ли простит его, потому он решился наказать себя сам, выбрав самое страшное и пугающее для себя. Души давно были готовы, целых пять, были уже и возможности с остервенением замахнуться на них косой, обращая в безмолвных кукол, пополняя коллекцию Акихико. Но что-то внутри настойчиво шептало помучить себя ещё немного, ведь он это заслужил, и пока Кин борется сам с собой, не собираясь возвращаться, безрезультатно плутая по дорожкам сада, — он боится, что, вернувшись в дом, не сдержится и сорвётся, закончит устроенную для себя проверку, это наказание.

— Кто ж тебя так потрепал-то, а, малой? — в ушах пронзительно зазвенело, вновь заставляя морщиться, хвататься руками за голову, зарываясь пальцами в волосы, пытаться как-то заглушить, прекратить этот шум. Но, не смотря на это, Кин обернулся, тем же мутным, ничего не понимающим взглядом вглядываясь в силуэт перед собой — он был до боли знаком, собственно, как и этот голос, это насмешливое обращение. — Эй, малой, ты меня вообще видишь? — Акихико сузил глаза и для небольшой проверки помахал рукой прямо перед лицом родственника — реакции как таковой не последовало, взгляд Кина был просто в никуда.

— Акихико, да? Зачем явился, тебя, чтоб ты знал, здесь давно не ждут, — Кин развернулся и, приложив ладонь к виску, устало поплёлся подальше. Почему-то именно сейчас разговаривать вроде как с близким другом, почти братом, с которым были вполне сносные отношения, он не хотел, хотя и радовался, что тот, наконец, объявился — блудный родственничек. Кин для себя просто понимал, что не хочет, чтобы тот видел его слабость, видел, до чего может довести обычная привязанность к кому-то, желание наказать, почувствовать, прочувствовать на себе принесённую кому-то боль.

— Это вообще-то всё ещё мой дом, малой, а разговор не окончен, так что стой. И не ври, что не рад меня видеть. Поверь, я знаю, что происходит, знаю, что творится на низу, из-за чего ты такой нервный, из-за чего сейчас выглядишь так погано, но я не могу понять, на кой чёрт тебе это надо? Ты же Кин, тот демон, который всегда и всех ненавидел, презирал за подобные слабости, был готов легко убить. Что же изменилось в тебе, пока меня не было рядом, а, малой? — Акихико, откинув край плаща в сторону, присел на каменный забор, насильно заставляя Кина сесть рядом — тот почти и не сопротивлялся, просто выбился из сил. Сказать, что Акихико был удивлён такими переменами — ничего не сказать, да, он знал, что Кин исправно продолжает видеться и общаться с Люси, что он верно охраняет Лейлу и, вообще, слишком много времени проводит изучая человеческие чувства. Но он и подумать не мог, что тот Кин — гадкий мальчишка с самодовольной ухмылкой и такими пронзительными глазами — так быстро и бесследно исчезнет, оставляя после себя только милого, ранимого мальчика с такими большими, наивными, чёрными глазами. Акихико, пожалуй, был первым, кто разглядел его таким искренним, но вот разбивать его маску тогда он не посчитал нужным — такие наивные и светлые демоны, как правило, долго не живут, находя свою смерть в своих же собственных слабостях. Так и Кин мог бы закончить свою историю, и в какой-то мере Акихико и не жалел, что не попытался изменить его тогда, вбить в детскую голову правильное — он бы не дожил до своих лет, если бы был добрым. Но сейчас видеть перемены на его лице, в глазах, характере и душе было приятно — теперь Акихико не был единственным, кто поддался Хартфилии, становясь достойным, Кин теперь стремится к такому же результату. Может не так успешно, открыто, быстро, но он старается и это видно — и эта боль, оставшаяся после укуса, наверняка не даёт ему сожалеть, он продолжает упрямо считать, что всё сделал правильно.

— Это моё дело, так что не лезь сюда! Я сам так решил, не твоего ума дело, что я делаю, ради чего и зачем! Я могу и сам распоряжаться своей жизнью, ясно?! Меня больше волнует, какого чёрта ты вернулся, почему больше не писал, почему пропал?! — Акихико лишь потупил взгляд, размышляя об одном: «Неужто малой волновался за него, переживал?!». Ведь Акихико не считал больше нужным писать после того, как всё же смог найти косу и победить Жнеца, который проиграл в честном бою, и просто подумать не мог, что его кто-то ждёт. А ведь Кин ждал, каждый день, ожидая, надеясь получить хотя бы такой же ничтожный клочок бумаги, исписанный какой-то ерундой и, пытаясь разобрать эти каракули, радоваться, что пришёл долгожданный «привет». Акихико редко задумывался над чувствами Кина, искренне считая его непрошибаемым, но теперь Кин не тот гадкий, мелкий гавнюк, часто мешавшийся у него под ногами, постоянно прибегающий к нему при первой же возможности, лезущий в его дела. Да, сначала Акихико гонял его, тут же выпроваживая вон, закрывая с грохотом тяжёлую дверь, ведь из него была очень плохая нянька и ничему хорошему он научить не мог. Но позже, уже спустя несколько недель, почему-то сжалился или же опять эти большие, детские глаза Дьявола сделали своё дело, растопив лёд в его сердце.

— Малой, ты не перестаёшь меня удивлять, никогда бы не подумал, что ты будешь волноваться обо мне. Привязанность делает из демонов преданных псов, так что добро пожаловать в стаю, — вздохнув с неким облегчением, Акихико поднялся сам, помогая и Кину, позволяя полностью опереться на себя. Всё же Кин каким был, таким и остался — тот же глупый, наивный ребёнок, нуждающийся в защите и поддержке. — Меня сильно тревожит твоё состояние, малой, заканчивал бы ты с этим наказанием, выглядишь не то, что паршиво — жалко. Я знаю, что ты и так всё осознал и понял, так к чему такие жертвы? — Акихико предполагал, что Кин не ответит, и тот промолчал, только фыркнув в сторону. Акихико понимал, что объяснить почему, Кин даже сам себе не может — просто сердце подсказывает ему, что он должен окрепнуть, должен пройти, должен перетерпеть, что все это не напрасно.

— Уже уходишь? И куда ты так вырядился? — Кин опёрся на дверной косяк, устало прикрыв глаза — как бы он не пытался, не старался, лучше не становилось, всё по-прежнему плыло и он еле, только благодаря памяти, ориентировался в доме, в комнатах. Акихико увлечённо рыскал по маленьких ящикам стола в своём кабинете, про себя отмечая, что всё осталось на своих местах, было похоже, что Кин даже и не заходил сюда — повсюду была пыль и паутина. Кин, конечно, считался здесь полноправным хозяином, но всё равно он знал, что придёт день и Акихико вернётся, и ему здесь больше не будет места. Это была лишь одна из ряда причин, по которым он ничего не смел изменять и трогать, особенно в кабинете родственника и его комнате, не считая тех цветов на столе, которые до сих пор не завяли. Те вечные розы в комнате Акихико продолжали цвести, радуя глаза и согревая душу, Акихико даже улыбнулся, увидев их, ведь малой ничего не тронул. Всё же было неимоверно приятно оказаться в родном доме, где он не был так долго, сам ещё в полной мере не осознавая, насколько сильно скучал и нуждался в этом месте.

— Да, я тут за парочкой бумаг залетел. Пока отлучусь ненадолго, но ты дверь не запирай, привыкай, теперь ты не один. А так я скоро вернусь, — проговорил Акихико, стоя перед зеркалом в полный рост, довольно любуясь своим внешним видом. Вообще отправляться в самый низ и вновь заявлять перед всеми, что он Жнец одновременно было и приятно, и тошно: вернуть себе титул он, конечно же, хотел, но видеть эти знакомые рожи — нет, хотя перспектива не сдержаться и ударить кого-нибудь, как в старые, добрые времена, его радовала и привлекала. Вот и вернулся всем известный засранец, которого все не то что уважали, а просто боялись — о, воспоминания, когда он так же «не сдерживался» вызывали улыбку, было забавно видеть эти перепуганные рожи и чью-то кровь на костяшках рук, а после, может быть, если увлекался и на лезвии косы. Хорошие были времена, Акихико и не верилось, что они вернутся, но он дома, чёрт возьми, в своём знаменитом саду и со своим любимчиком среди родни — всё налаживается.

— А меня ты выгонишь, когда вернёшь свой титул? Я же был обычной заменой, так? — Акихико замер, так и не застегнув оставшиеся пуговицы на белой рубашке, обернулся — Кин смотрел необычайно серьёзно, будто выжидал приговор. Вот только Акихико и не думал спроваживать его за дверь, Кин ему даже нравился, они были похожи и вполне могли бы ужиться под одной крышей, в конце концов, Акихико относился к нему порой и лучше, чем к родной сестре. И что на него нашло-то?

— Что за глупости, малой? Я вообще-то и не собирался, в чём проблема, оставайся, дом большой, души поделим, а эти мысли выкинь из головы. Или это ты уже бредить начал? — Акихико, подойдя ближе, приложил ладонь к его лбу — тот был горячим, но не настолько, чтобы доводить Кина до подобных мыслей. Неужели он думал о таком и раньше, просто жил с этой мыслью, ожидая пока страшный дядя Акихико вернётся и выставит его за дверь — так глупо и по-детски.