Чтение онлайн

Люси чувствовала, что Гажил вновь колебался, стиснув зубы, сдерживая в себе желание наплевать на всё, забрать Леви и уйти, туда, где они будут счастливы, туда, где их никто не найдёт и не потревожит. Но, видимо, опять последствия, которые могут быть в случае рождения этого ребёнка с больными глазами, всплывали в его сознании, принуждая сдаться и послушно расстегнуть молнию на ярко-рыжей куртке, поднимая кофту МакГарден, оголяя её живот. Сама Леви спала спокойно, едва заметно ворочаясь, удобнее устраиваясь на коленях Гажила, а он только и мог, что гладить её пухлые, румяные щёки, пытаясь успокоить, показать, что он рядом с ней.

— Всё в порядке. Если готова, то можешь начинать, — Целительница серьёзно взглянула на Люси, не отпуская ладошку Леви, на это Хартфилия усмехнулась, радуясь, что та, наконец, утёрла сопли, вернула себе уверенность и серьёзность. Такой, сильной и мудрой, она нравилась Люси намного больше, ведь, что полезного и хорошего можно сделать, если руки постоянно дрожат, а на глаза то и дело наворачиваются слёзы от страха и собственного бессилия? Так ощущала себя несколько минут назад и Целительница, но, взглянув на МакГарден, на её живот, поняв, что это не шутки, успокоилась и быстро взяла себя в руки. Будто внутри неё, где-то в сердце, щёлкнул какой-то переключатель, возвращая прежнюю, строгую женщину, которая была нужнее и полезнее.

— Раз всё нормально, то чего ждать? — Люси, подойдя ближе, присела на край стола, спокойно сжимая и разжимая пальцы — с минуту назад всё тело стало, будто деревянным, отказывалось слушаться, но Хартфилия переборола себя, хотя руки всё же не слушались как надо, но показывать, что что-то не так нельзя. На неё возложили большие надежды, и если всё падёт прахом, то цена за эту ошибку будет слишком велика, Люси не может подвести — перед ней не просто Леви, не просто её малыш, перед ней ещё один шанс почувствовать в себе добро, свет, борьбу. Хартфилия ни за что не упустит такой возможности, легко касаясь подушечками пальцем живота МакГарден — ребёнок не спит так крепко как мама, он резко и наверняка больно толкается прямо в ладонь. Он чувствует, он ощущает демона в ней, он боится, будто пытается убежать, разбудить маму, чтобы та защитила его, но у него ничего не выйдет. Влияние слишком сильное, чтобы разрушить его обычными пинками, пускай и болезненными, Люси повторяет попытку коснуться, наладить контакт с ребёнком, построить тонкую нить, чтобы ясно чувствовать тоже, что и малыш. Хартфилия доверяет Полюшке, но ей проще и спокойней, когда она сама будет следить за всем, в любом случае это будет только её вина. В этот раз малыш отреагировал спокойней, уже почти сдался, он так же попал под влияние демона, ведь никому не устоять перед этим взглядом, пускай Люси и не может смотреть на него в упор, неважно. Это вовсе не страшно, Хартфилия чувствует всё ещё яснее благодаря Леви — малышу там тепло, уютно, немного страшно, но он не дрожит, держится, не поддаётся страху, всё же кровь Рэдфокса берёт своё. Люси легко улыбается, вовсе не замечая, как при этом вздрагивает Гажил, боится её улыбки, как дрожит Полюшка, сжимая руку Леви в своих, как кто-то позади молится, читает какие-то глупые, бессвязные для Хартфилии строки, зря. Люси не изгнать обычной молитвой, её вообще не изгнать, да и ребёнку она ничем не поможет — Хартфилии безумно хочется обернуться, найти глазами Миру и оскалится, чтобы та оцепенела от страха, не могла пошевелиться и прекратила свой назойливый бубнёж. — Боишься меня, малыш, да? Правильно, бойся, не прекращая, — тихо шепчет Люси и медленно, уже не обращая внимания на покалывание, неприятную боль, расцарапывает ладонь ногтем, пуская тонкую, алую линию вниз по запястью. Ей никогда не нравилась собственная кровь, у других она была более желанной, но сейчас даже её выглядит красиво, завораживает, невольно притягивает взгляд. — Тсс, замри на секунду, — пальцем, аккуратно, пытаясь не зацепить кожу Леви ногтями, Люси вычерчивает тот же круг, ту же звезду, те же знаки, которые друг за другом всплывают в её сознании, чтобы Хартфилия ничего не забыла, не спутала.

— Удивительно, он послушался тебя, успокоился и прекратил пинаться, — с долей изумления, неверия проговаривает Целительница, а Люси в этот момент хочется свернуть ей шею, чтобы не отвлекала, не забивала ей голову подобной ерундой. Люси пропускает все её слова мимо ушей, перед ней только рисунок и мысль «Нигде не ошибиться, ничего не упустить, ничего не забыть, не смазать знаки». Всё должно быть до тошноты идеально, чтобы и результат был таким же, и Люси старается, не отводя взгляда, не моргая, продолжая ярко-алую линию по светлой коже — действительно красиво.

— Не мешайте мне, я вас прошу, отвлекаете только, — зло шикнула Люси, одарив женщину тяжёлым, леденящим взглядом, та вздрогнула, послушно прикрыла глаза, сосредотачиваясь, прилаживая ладонь Леви к своим губам. Ей страшно от того, что сейчас происходит, ей страшно от того, что будет после, ей страшно, что они вмешиваются в судьбу, так просто меняя её решение. Целительнице и вправду страшно, но, видя уверенность и некое безумие в глазах Люси, она успокаивается, ведь ей нужно следовать совету Хартфилии, нужно сосредоточиться. — А вот теперь самое главное, — Люси почти не волнуется, почти не боится, вот только рука, красная от собственной крови, предательски дрожит, замирая всего в сантиметре над печатью — сердце будто и застыло, прекращая свой ход. А было ли Кину так же страшно вчера, ему никто не помог, ведь он сам не позволил, так почему Хартфилии сейчас так страшно, почему хочется, чтобы кто-то успокоил, помог, сказал «Я верю в тебя»? Люси отгоняет такие мысли, она уверена в себе, в своём решении и правильности действий, будь уже, что будет, если что-то пойдёт не так, она остановится, она сможет это прекратить — стиснув зубы, Люси приложила ладонь. Тот же свет режет глаза, но Хартфилия не закрывает их, даже когда появляются слёзы — она должна видеть, как реагирует ребёнок, должна видеть больно ли ему, за себя Люси не боится, главное это малыш и его маленькое, хрупкое сердечко.

Секунда — не страшно, уже почти не страшно, ребёнок в порядке, он жив, он упрямо терпит и вовсе не сопротивляется, будто позволяет ей помочь, будто уже что-то понимает. Всё идёт, как надо…

Люси ясно чувствует, как руку невыносимо сковывает, оплетает боль, его боль, медленно поднимаясь вверх тонкими, чёрными линиями, проходя по коже, проникая в кровь, течёт с ней по венам, к сердцу. Дрожь едва ощутимо проходит по телу, что-то слишком тяжёлое, страшно-гадкое поднимается дальше, казалось, разрушая, задевая каждую клетку на своём пути. Люси закрывает глаза, чувствуя, как боль доходит до шеи и слишком тягуче-медленно подходит по щекам, к глазам — ощущения, будто мелкие, но безумно острые иголки вонзают до основания, одну за другой. Хартфилия ещё терпит, пытается казаться сильной, ведь чувствует осталось ещё немного — перенять чужую боль на себя страшно, но сейчас, в такие моменты, это необходимо, да и отступать поздно, все пути закрыты.

Печать разом вспыхивает, в разы ярче, опаляя руку, словно огнём, настоящим, тем, который не подвластен Хартфилии, отбрасывая её саму назад, на пол. Вот только так просто ей не подняться, свет гаснет, но в груди что-то давит, не даёт вздохнуть, сказать что-нибудь, да просто закричать от тех чувств, которые так реально и ясно разрывают изнутри. Глаза, их Люси почти не чувствует, но ощущает, что что-то горячее, липкое, будто крови, течёт по щекам, она и не знала, не подозревала, что бывает настолько больно. Хартфилия упрямо терпит, до скрежета сжимая зубы, жмуря глаза, она, как всегда, думает, что так будет лучше, им незачем знать, как ей тяжело и теперь в действительности страшно. Только почти одеревенелая рука тянется у груди, крепко, до треска сжимая рубашку, и Люси сейчас желает только одного — вырвать сердце, может, будет не так больно.

Спустя мгновение всё унимается, будто ничего и не было, Люси ничего не чувствует, но открыть глаза не может — ей не страшно, она просто волнуется, что всё вышло не так, что всё было напрасно. Люси чувствует, слышит тихие шаги, шуршание одежды, когда кто-то появляется напротив неё, тихо, бережно касается руками её щёк и плачет — Люси не слышит, не видит, она просто чувствует.

— Открой глаза, Люси, дай я посмотрю, — Лисанна не улыбается, ей действительно страшно, теперь, когда её голос дрожит, Хартфилия лишний раз убеждается, что плачет именно она, но не только. Им всем, похоже, было страшно, им всем было жалко, как саму Люси, так и малыша, но все терпели, не смея влезть, помешать, они знают, что Люси всё равно бы добилась своего. Хартфилия мотает головой, отступает назад, тут же опираясь плечом на колонну, касается рукой щеки, что-то стирая, но там ничего нет, ладонь сухая. То, что происходит внутри неё, не объяснить так просто, чувства словно притупились, но боль так и не отступает, сжимая в своей руке сердце Люси. И Хартфилия ощущает это, её телу больно и страшно, всё разносится слишком быстро, она не успевает уследить, не может это контролировать, чувствуя слабость. Но Хартфилия упрямо отрицает, что боялась и боится, так же как и Кин, она волновалась, а это совсем другое, вот только открыть глаза она всё равно не может, не решается. — Открой, пожалуйста, — смысла нет, Люси уже не боится, преодолела, перетерпела и потому, выпрямившись, расправив плечи, стряхнув чёлку с лица, открывает глаза. И всё, что видит она — темнота, это по-настоящему страшно, когда всего минуту назад ты видел всё, а сейчас ничего, совершенного ничего. Какого было бы самому ребёнку жить так с самого детства, никогда не увидев этого мира, никогда не увидев солнца, неба, собственных родителей, представляя их только по описаниям, узнавая по голосам? Люси не хочет знать, да и не надо, ведь всё в прошлом, ещё несколько мгновений и эти стеклянные, пустые глаза прояснятся, а сама Хартфилия ещё довольно ухмыльнётся — это будет в её манере, в её характере. — Ты не видишь?

Люси действительно не видит, но промолчит — это временно, ещё одна недолгая минута, две и регенерация начнёт бороться с этой проблемой, искореняя её, устраняя раз и навсегда, будто ничего и не было. Люси чувствует, как приятно начинает покалывать на щеках, приближаясь к глазам, она не видит, но чувствует, как на белых, стеклянных зрачках тонкими линиями, ещё вовсе не понятными разводами, узорами начинают расплываться такие привычные цвета — чёрный, красный. Кто-то вздыхает с облегчением, а Люси только ухмыляется, ведь она знала, что всё временно, что всё пройдёт, ей уже не страшно — линии становится всё больше, рисунок всё объёмней, и свет, всё то, что до этого видела Хартфилия раньше, становятся различимы. И первое на что смотрит Люси не Гажил, не Полюшка, не кто-то из гильдии, а именно ребёнок, который так же тихо спит, поддавшись её напору полностью, и глаза его чисты. Хартфилия радуется, это ли не повод сменить оскал на улыбку, искреннюю и настоящую, — всё, что было раньше, стоило этого, вся боль пережитая мгновением раньше была не напрасна. Можно было бы и заплакать, но Люси не может, нет сил, нет слёз, но Венди почему-то вздрагивает, смотрит испуганно, большими глазами, будто никогда не видела ничего подобного, но вскоре Марвелл заговорила.

— Люси, ты плачешь, — не как вопрос, а как подтверждённый факт произносит Венди, на что Хартфилия только вздрагивает, ничего не чувствуя, неужели её чувства притупились настолько сильно? Но не успевает Люси сделать что-то и даже ответить, как Венди добавляет, разрушая ту хрупкую, теперь желаемую тишину. — Кровью, — тихо разносится голос Марвелл, возможно ли что, когда слёз не остаётся, можно плакать кровью? Хартфилия не знала ответа и потому, немного не веря, провела рукавом по щеке — и правда кровь, странно вроде и неприятно, но почему-то хочется рассмеяться — искренне, громко, по-настоящему.

— Вот оно что, — задумчиво протянула Люси и, чуть оттолкнувшись от колонны, подошла к Леви, легко коснувшись ладонью её живота — ребёнок ответил, будто и не спал, но в этот раз без злости и страха. — Не за что, малышка.

Гажил нашёл Люси на крыльце гильдии — она не сбегала, не пыталась даже, просто ушла, чтобы немного успокоиться, привести чувства в порядок, взять себя в руки, уж слишком много прежних чувств разом дали о себе знать, тревожа давно забытое, отброшенное прочь. Но, тем не менее, всё самое страшное было позади: Леви здорова, ребёнок — тоже, но та грубость и гнев, которые не единожды испытывал к Люси Рэдфокс ранее, болью отдавались в сердце. Она помогла ему, искренне, ничего не попросив взамен, вернула веру в чудо, возродила из пепла надежду, пускай она и связана с демонами и прочим, но поводов её ненавидеть больше нет, и не было, — Гажил пришёл извиниться. Он безумно боялся, даже в тот момент, когда она рисовала этот чёртов знак, он был готов в любую секунду сорваться с места и не дать ей коснуться как Леви, так и малыша. Ему было стыдно, что он сомневался в Люси — она не плохая, стоит только внимательнее присмотреться к ней и разглядеть, что за этой стеной стоит та же Люси, прежняя и давно известная им.