Чтение онлайн

— И позволь тогда спросить, что ты делаешь здесь, хотя нет. Пока другой вопрос: откуда у тебя воспоминания моей матери? Ты не была в особняке родителей, Кин бы заметил тебя, у тебя нет её вещей, ты не видела прошлого в моих глазах. Тогда как?

— В этом прогнившем, как и мы, мире за деньги можно найти любую информацию. Рассказали мне, где твоя мамочка осталась, вот я и наведалась туда во время вашей занимательной битвы на стадионе. Вот только немного не предусмотрела, точнее просто не успела, появился какой-то мальчишка Жнец, не дал завершить изучение воспоминаний. Именно из-за него что-то и перепуталось, например, как ваши глупые клички с сестрой, но, тем не менее, он теперь никогда не будет помехой для других. За то, что он испортил мои планы — поплатился, умерев мучительно, — с довольной, злобной ухмылкой проговорила Седьмая без страха, но быстро пожалела об этом, встретившись с ярко-красными, гневными, почти пустыми глазами Хартфилии. Для Люси слова о смерти Кина были самым страшным, он за это время стал для неё одним из самых уязвимых мест. Но Люси не поверит так просто, что этот упёртый мальчишка мог проиграть этой суке, и пока Хартфилия лично не увидит это — ни за что не поверит словам, слетевшим с её лживого языка.

— Да? Умер, значит, так ты его ещё и убила? Дура, зря призналась мне, только хуже для самой себя сделала, Седьмая. Будешь умирать в мучениях, познаешь все круги Ада, пока не сойдёшь с ума, — холодно и почти безразлично проговорила Хартфилия, усиленно подавляя желание внутри впиться ногтями ей в горло и одним резким движением свернуть шею. Нет, Люси не верит, она просто делает вид, что подавлена, удивлена, растеряна, что её застали врасплох — Кин жив, и Люси уверена в этом, он не мог умереть, не мог бросить её и их общую мечту о лучшем. Но всё равно, за такие слова, которые Седьмая посмела произнести в его адрес, она ответит, и в долгой, мучительной пытке не раз прольётся её поганая, чёрная кровь. И Хартфилии глубоко плевать, что всё вокруг неё могут испугаться — она демон, она убийца, она отомстит за то, что эта мразь возомнила себя выше всех. — Я могу убить тебя прямо сейчас, но суть в том, что я не верю ни одному твоему слову, Кин не мог умереть, он жив, я уверена в этом. А вот ты падёшь ещё ниже, падаль. Во имя самой Смерти, во имя меня падшей, ты ответишь за свои грехи. Найди своё очищение в чёрном пламени, — ничего нового для Венди не произошло. Она, сидя на руках у Нацу, почти ничему не удивлялась: тот же чёрный, будто уже сто раз сожжённый крест, вскрик со стороны Седьмой, её испуганный взгляд, когда крепкие, тугие верёвки стягивают до боли запястья. Тот же маленький чёрный огонёк у её ног, пока ещё не трогающий её, Люси хочет убедиться в правдивости её слов, а после убить. В любом случае, Седьмая — мертва.

— Кин? Так звали того мальчишку, да? Не веришь — зря! Хочешь, иди и наведайся к нему прямо сейчас! Ищи его труп где-то рядом со своей мамочкой, далеко он оттуда не ушёл, наверняка, с такими-то ранами, — то сумасшествие, безумие, которое видела в глазах Седьмой Люси, немного пугало. Девушка будто была и вовсе не в себе, будто подчинена кем-то, сущий бес в её сердце, который давно рос там, просто раньше она сопротивлялась. Хартфилия не могла объяснить её поведение адекватно, она, мягко говоря, странная и пугающая, однако Люси всё равно решила убедиться, что с Кино всё в порядке. Кин слишком дорог ей, чтобы пропускать такие слова мимо.

Люси с замиранием сердца, с каким-то непонятным, оплетающим душу и сердце страхом осторожно ступала по извилистой каменной дорожке. В саду стояла пугающая тишина, заставляя её вздрагивать от ветра, нервно оглядываться, ускоряя шаг, всё быстрее приближаясь к центру сада, где стояла Лейла. От слов Седьмой вдруг стало не по себе, страшно и волнительно, и всем своим существом Хартфилия молилась, чтобы эта падшая оказалась просто искусной лгуньей, но на сердце всё равно было неспокойно. Земля чуть не ушла из-под ног, в ушах зазвенело, когда издалека начал слышаться тихий, обессиленный хрип Кина, его невнятное бормотание. Он говорил с кем-то.

— Простите меня, Госпожа Лейла, за то, что стою перед вами в таком жалком виде. Не сердитесь, пожалуйста, меня потрепали не по-детски и кажется я умираю, но не уверен… просто не чувствую правую руку, она словно онемела… кровь не ходит как надо. Чёрт, простите, что позволил этим ничтожествам потревожить ваш покой и эту тишину, обещаю, если я выживу, если смогу и дальше держать в руках оружие, то, непременно, найду их. Надеюсь, что выживу, только сейчас, когда стало так больно, я понял… я не хочу умирать, как-то глупо, да? Демон и стремится к правильной жизни, хочет быть достойным… смешно, но это правда, — сквозь высокую, зелёную траву и цветы Хартфилия сумела рассмотреть Кина, вернее его некогда белую рубашку, когда он, опирая на косу, еле стоял напротив её матери. Люси слышала, что он говорит, но не верила, торопилась, переходя на бег, она ведь успела, он жив.

— Кин?! — громко позвала его Хартфилия, и Жнец, послушный, её милый ребёнок, как и всегда, обернулся, через силу улыбаясь, чуть не падая, с усилием удерживаясь побелевшими пальцами за косу. Белое, слишком болезненное лицо, мутные глаза, засохшая тёмно-алая кровь на посиневших губах — он и вправду умирал. Люси и сама помнила, как жалко выглядела, когда Адриана и Таро силой вытаскивали её оттуда, с той стороны, и теперь она видела точно таким же, слабым и беззащитным, Кина. Ну, разве может она позволить ему умереть, вот только сил у неё нет совсем.

— О, Люси-сан, а я тут немного… ой, чуть не упал. Извините меня, пожалуйста, я не сумел защитить вашу матушку, прошу за это прощения. Появление этих двоих было неожиданным, и я просто растерялся, не понял с самого начала, что эта девушка не одна. Была она и ещё парень, одинаковые, словно близнецы, хотя, наверное, и вправду близнецы… о, чёрт, этот урод мне чуть шею не свернул, но я кое-как выбрался… ну, вы ведь знаете, что я очень живучий, вот и теперь получилось. Эта девушка ненадолго смогла прикоснуться к Госпоже Лейле, не знаю для чего, я её ударил, она отлетела, барьер для Госпожи, а потом… боль… кажется, у меня сломана ключица и пара рёбер, чёрт, осколки боль упираются изнутри. Я рад, что вы здесь, — Люси почти и не слушала, что он почти бессвязно бормочет, глядя полупустыми, мутными глазами вперед, но точно не на неё. И в тот момент, когда он начал падать, когда его нужно было поддержать, Хартфилия оказалась рядом, бережно уложив его голову себе на колени, тщетно пытаясь зажечь на ладони огонь. Его сила, его неудержимость должны были перейти в обычную силу, которая ускорит заживление ран, но как назло его количество в Хартфилии было критически мало. Ничего не выходило, и это было до слёз обидно осознавать собственное бессилие, в этом мире, где правит Акихико и Кин, её сила подавлена, она не может противостоять им. И сам Кин, едва живой, не даёт ей права использовать всё, что у неё есть — только улыбается, берёт её руку своей, держит, подносит к дрожащим губам, целует. — Всё в порядке, Люси-сан, — и Хартфилия пытается улыбнуться, но не выходит, только гладит бледные щёки, убирая белоснежные волосы со вспотевшего лба. — Я умираю, да, Люси-сан? Я чувствую холод, он будто пожирает изнутри, это неприятно и немного страшно. Теперь я по-настоящему боюсь, я признаю это, но больше всего я боялся умереть в одиночестве. Хорошо, Люси-сан, что вы в такой момент рядом со мной, не тратьте силы… мне уже легче, но душа боли… не чувствую руки, это нормально? Знаете, очень странно умирать, когда ещё не достигнул своей цели, мечты, странно умирать, когда ещё много не увидел, не узнал… я не хочу уходить отсюда, я люблю смотреть на закаты и на дождь… люблю дождь, его холод… интересно, а там есть хотя бы небо и солнце? Я бы ещё хотел увидеть звёзды на тёмном, ночном небе, они красиво горят и далеко, влекут к себе… я люблю этот мир… я плачу, Люси-сан? Если нет, то значит, я уже не вижу, потерял способность видеть этот мир, нет, всё-таки просто плачу… и вы плачете, Люси-сан, почему? Я не стою ваших слёз, Акихико всегда говорил, что я настоящий Дьявол, маленький Дьявол без титула… наверное, так оно и есть… не хочу закрывать глаза, но что-то в сон клонит. Я ведь усну и больше не проснусь… странно осознавать это…, а я смогу следить за вами так же, как дано Отто-семпаю? Было бы очень здорово, не хочу оставаться один… одиночество это больно и страшно. Люси-сан, присмотрите за братиком, хорошо? Я никогда не называл Акихико так, но теперь мне действительно кажется, что он для меня ближе всех в этом мире, вы уж не обижайтесь, Люси-сан. Нии-сан… красиво звучит, почему я не называл его так раньше, интересно, а он считает меня братом? Люси-сан, почему демоны умирают так мучительно и долго… сначала немеет всё тело, холод внутри, пустота… почему нельзя умереть быстро и безболезненно, не заметив этого? Люси-сан, подружитесь с братом, со своим братом, Зуко, кажется… я тогда промолчал… думал, будет лучше, простите. Есть ещё кое-что, о чём я хочу вас попросить… знаю, это непозволительная для меня грубость, но всё же… холодно. Люси-сан, назовите своего сына мои именем, пожалуйста… не хочу, чтобы вы забыли меня, хорошо? Обещаю, если у меня будет возможность, то я буду присматривать за вами, а после и за ним… жаль, что сердце почти не бьётся, от этого ещё страшнее. Это ведь конец? Да, наверное… ничего не могу поделать, Люси-сан, я очень хочу спать… — Хартфилия вновь не смогла сдержать слёз, когда тёмные глаза, в которые она влюбилась, остекленели, после просто медленно зарылись. Лицо стало умиротворённым, больше ничто не тревожило сознание Кина, его мысли, всё, что он держал в себе, его память, растворились, исчезли во времени, которое для него закончилось. Счётчик остановился, секунды застыли, небо потемнело, и быстро собирался дождь — холодный, который так сильно любил Кин. Хотелось истошно кричать, умолять его очнуться, открыть глаза, посмотреть на неё и, как ни в чём не бывало, просто улыбнуться. Люси последние минуты оставалось только плакать, отвечать на его вопросы, глотая слёзы, боясь расстроить Кина сильнее. Кин боялся одиночества, боялся умирать, но небо оказалось несправедливо, оно не дало ему возможности выжить, подавив всю силу Хартфилии внутри неё, не позволяя передать её. Кин не чувствовал боли, не чувствовал страха, он поддался вечному сну, не в силах противиться.

— Кин, — Люси, закрыв глаза, наклонилась ниже, нежно, бережно целуя его в холодный лоб, поправляя волосы, продолжая гладить белые щёки. Но больше ей никто не ответил, теперь нет того милого, послушного мальчика, который всегда был рядом. Теперь на его умиротворённом Смертью лице только едва заметная улыбка, в которой были изогнуты посиневшие губы — он замерзал, но рядом с Люси он не чувствовал холода. Хартфилия ощущала непонятную пустоту внутри, будто часть её, важную и нужную, выдрали, но она почувствовала это только сейчас. Подняв голову, встретившись с заледеневшим взглядом Лейлы, Люси ощущала только ярость, злость, презрение — она возненавидела свою мать. — Ты испортила жизнь Зуко, а теперь и за Кина взялась, за что ты отняла его у меня? Чем, скажи мне, чем он провинился перед тобой? Он защищал тебя столько времени, и вот чем ты отплатила ему за это — смертью, мучениями, болью? За что ты убила его, он не был виноват перед тобой ни в чём? Почему за все мои грехи ты забрала его? Седьмая и её брат из-за меня явились сюда, так почему ты не защитила его? Кин не был ни в чём виноват, он просто ребёнок, маленький мальчик, которому всегда была нужна защита и поддержка! За что ты так со мной, он не заслужил такой смерти, он должен был жить и дальше! Если тебе так была важна жертва, кровь, то лучше забрала бы меня, а его оставила в покое — он не заслужил боли, он должен был исполнить свою мечту, и плевать, что без меня! Ты жестока Лейла, — уложив Кина на дорожку, Хартфилия слегка покачиваясь, поднялась в полный рост — в глазах была только ярость, желание убить, отомстить. Все эти куклы, жалкие пустышки, защищая пустое место, Кин и погиб. — Без вас было бы лучше, — ровная, будто мраморная кожа одной из девушек начала осыпаться, медленно шелушиться, мелкими песчинками опадая вниз, превращаясь в просто кучу песка, пыли около цветов напротив неё. Огонь быстро потух, но с новой, удвоенной силой загорелся рядом другими — Люси не жалела их, это они были виноваты в его смерти, ради них Кин отдал свою жизнь. — Лучше бы и тебя тоже не было, дорогая матушка, — Люси с ненавистью смотрела на эту куклу, когда-то самую ценную, но теперь она казалась просто мусором. Хартфилия подняла руку, поняв для себя, что только гнев и злость позволили ей использовать здесь свою силу — это обитель чужого страха, боли, помогать другим здесь невозможно, от этого силы быстро чахнут. И огонь почти зажегся, вспыхнул, но в этот момент Люси грубо оттолкнули в сторону, с силой, остервенением прижав к каменной ограде спиной.

— Что ты, чёрт возьми, творишь? — Акихико выглядел испуганным, взволнованным, но в отличие от Люси сохранял самообладание, только стискивая зубы, встряхивая её за плечи, но находясь на грани своих возможностей. — Как ты смеешь, Люси? Как ты смеешь рушить то, ради чего он сражался и отдал свою жизнь? Он не пожалел себя ради этих душ, он отдал себя на растерзание взамен им, так почему ты не можешь уважительно отнестись к этому, к его выбору, почему так легко уничтожаешь? Дура, дура, дура! Знаю это больно, я слышал все его слова, чёрт, я слышал, понимаешь, когда узнал, когда опоздал?! Маленький идиот, и зачем он полез после той драки на стадионе, безмозглый придурок! Прошёл бы мимо, ничего не случилось, ты ведь раскусила ту падшую?! Но нет, Кин не был бы Кином, если бы не влез! Малолетний гавнюк, вот и куда он полез… один?! Почему, скажи мне, Люси, почему я отпустил его сюда одного?! Я предлагал ему идти вместе с нами к Имизуки, проведать её и ребёнка, Кин не пошёл, сказал, что сильно устал и хочет домой! Почему я тогда не пошёл вместе с ним?! Почему я вдруг решил, что другой возможности встретиться с сестрой у меня не будет?! Почему?! Я ведь должен был быть вместе с ним, мы должны были быть здесь вдвоём, понимаешь?! Не рушь, не смей рушить то, что осталось, может ему там будет легче?! Чёрт, я ведь слышал это «Нии-сан», он назвал меня так, да?! Безмозглый малой, как же я ненавижу его тупость! Идиот малолетний! — Акихико, крепко вцепившись дрожащими руками в рубашку Люси, едва ощутимо тряс её, не в силах успокоиться, отдышаться, постоянно глядя в сторону. Кин лежал неподвижно, он казался ещё холоднее, Акихико торопился, но не успел, а Люси ничего не знала и опоздала.

— Прости, — тихо, виновато проговорила Хартфилия, крепко обняв Акихико за шею, он сейчас такой же ребёнок, как и Кин прежде. Но кто-то должен быть взрослее, хотя и хочется плакать, хочется сдирать с рук кожу, пытаясь перебить ноющую боль в груди. Люси будет взрослее, понимая, что отомстит — двое на одного нечестно, и они, эти мерзкие падшие, заплатят за это, первой будет наказана Седьмая.

За Кина умрут многие, но искупится ли грех, который они совершили? Огонь покарает их, и Люси не остановится ни за что, все виновные в этом сгорят заживо, им нет прощения. Небо оказалось несправедливо в этот день: двое родились, сделали свой первый вздох, один умер, так и не увидев звёзды, которые его так манили...

Комментарий к Тёмно-алые разводы, часть 3: Равновесие... 15 страниц. Спасибо тем, кто исправляет ошибки, очень благодарна за вашу помощь.

Следующая глава мини-бонус.

P.S. Я монстр. Я убила его. Я убила своего любимчика. Пойду глотать аскорбинки...

====== Бонус 4. Кин: мальчик, который умер ради... ======

Кин был безумно счастлив и не мог объяснить словами, как радостно и светло стало от осознания, ощущения того, как болезненно-ноющая дыра в груди затянулась, и коса в его умелых руках была крепкой, целой, как прежде. Это был неописуемый восторг для него, он не ожидал, не рассчитывал, не верил и почти смирился с мыслью, что единственной дорогой, которая теперь была открыта для него, являлся Ад. Но Люси, его дорогая Люси-сан, вновь примерила на себя, ради него, образ доброй волшебницы, феи, которая сотворила чудо, заставляя Кина, словно обычного ребёнка, верить в волшебство. И Кин почти был готов действительно списать всё на чудо, но разум демона не позволял, а упасть и не подняться после ему упрямо не позволяла Люси, а всю дорогу домой и Акихико, крепко придерживая его за плечи, с каким-то раздражением и умилением стирая слёзы. Кин не знал почему плакал, почему не хотел, но слёзы всё равно скатывались по щекам, хотя и были догадки, которые он упрямо отрицал, но оставлять слёзы как признак своей слабости он не мог, хотя так же не мог и убрать их — его дозволения никто не спрашивал, плакала его душа. И он смирился с этим, уже привык, когда всё закончилось, так же резко, как и началось, Акихико вздохнул с облегчением, уж слишком сильно он не любил слёзы, тщательно и насухо вытирая щёки Кина. И Кин не сопротивлялся, ему было приятно, что с ним обходятся так словно он маленький пятилетний ребёнок, который ничего не может сам.