Чтение онлайн

Драгнил не отстаёт ни на шаг, и под возмущённое цыканье и грозный взгляд Венди пропускает шаг, постоянно пытаясь выйти вперёд, потому что до сих пор, не смотря на всё произошедшее, ему хочется прятать этих детей — Венди, Кина, Эми, — за своей спиной. Просто потому, что они, не смотря на их недетские мысли, не смотря на их взгляды, слова и опыт в боях всё равно остаются детьми, которые нуждаются не только в защите, но и любви. Нацу борется с желанием поставить Марвелл позади себя, но постоянно отдёргивает руку, объясняя самому себе, что она обучена этому — обучена убивать демонов, обучена лично Люси. Нацу хочет рассмотреть в ней ту маленькую, напуганную, беспомощную девочку, которая когда-то, глотая слёзы, пряталась за ним. Но не может, теперь всё иначе, — она идёт впереди него, незаметно оглядывается, бросая косые взгляды в темноту, крепко сжимает кулаки, будучи готовой напасть в любой момент. В ней, как и в Люси, кипит злость, ненависть к тем, кто лишил её возможности искупить свою вину, избавиться от этого болезненно-тянущего в груди чувства. Она до сих пор чувствовала себя виноватой перед Кином, и у неё не было возможности извиниться лично, сказать это ему в лицо, а говорить с мёртвым совсем другое. Венди хотелось бы, чтобы он услышал это живым и, как обычно, прикрыл тёмные глаза, победно улыбнулся, — Венди была бы не против, потому что он оказался прав, без сомнения.

Марвелл до побелевших костяшек сжимает кулаки, чувствуя до боли знакомый, тошнотворно-сладкий запах за поворотом — не ангел, но демон, нашедший так не вовремя свой ужин. Венди слышит, из воспоминаний вытаскивает те обрывки, когда из истерзанных тел, грубо лишённых сердец, выливаются остатки крови, и останавливается, сквозь темноту различая хищный оскал и сердце в чужих ладонях. Она не собирается позволять ему, этому пустому и навсегда потерянному демону, и дальше ломать людей, пожирать их, с упорством и остервенением протискивая когтистую ладонь между трескающихся рёбер к такому желанному сердцу и не менее сладкой душе. Венди не говорит ни слова, без предупреждения заходя в узкий переулок, морщится, слыша довольное чавканье и видя глаза, на мгновение сверкнувшие среди мрака, — глаза дикого животного, а не человека. Нацу реагирует быстро, становится позади, намереваясь хотя бы как-то прикрыть, защитить Марвелл своими силами, но та не намерена позволять ему делать это сейчас, в эту минуту. Теперь они будут стоять позади и смотреть, какой стала она, чему научилась и что на самом деле даёт желание убивать, мстить и увидеть мёртвого живым ещё раз.

— Позволишь мне помочь вам? — Хартфилия не без удивления во взгляде оборачивается на знакомый голос, у низкой скамьи, выкрашенной в тёмно-синий, разбирая силуэт своего сильнейшего духа — Локи. Он стоит, кажется, совсем неустойчиво или же просто Люси не привыкла видеть его без рубашки, не помня, был ли он настолько худым в самом начале или это уже произошло после тех сражений. Локи по привычке поправляет левой рукой очки, пытается улыбнуться, убедить, что даже сейчас на него можно положиться, что он — надёжен. Однако Люси даже на расстоянии, разделяющем их, чувствует ощутимую дрожь и слабость, которые пронзают его тело, но вопреки этому Локи не сдаётся. Ему тяжело просто стоять, тяжело улыбаться уголками губ, тяжело пытаться быть таким, как и всегда, — Люси видит его упорство и просто не может завести тему на счёт его ученицы, точной копии Скарлетт, которой нет и, как оказалось, уже давно не было с ними. Ей не под силу сказать эти слова ему сейчас и поэтому Хартфилия только коротко кивает, зная, что и духи более чувствительны к другим мирам, и они так же легко находят среди толпы людей сгнившие чёрные или же сверкающие золотые души.

— Будь осторожен, Локи, — еле слышно проговаривает одними губами Люси в пустоту, когда силуэт Локи растворяется среди темноты первого переулка, ведущего на соседнюю улицу. Она знает, просто чувствует, что он слышал её слова, а, если не слышал, то подозревал, что по-другому она и не скажет, ведь какой бы злобной и бесчувственной не пыталась быть, какие бы ужасные вещи не говорила, всё равно — волнуется и боится. Те, кто дорог ей, те, кто сейчас жив, те, кто в эту минуту рядом и изо всех сил пытаются поддержать, не могут оставить её сердце холодным, не могут позволить ей быть чёрствой и безразличной. Глубоко внутри все они бескрайне дороги, и пускай сейчас непреодолимая ненависть, жажда мести застилают ей глаза едкой пеленой, всё равно, — любит, заботится, боится за них. — Лисс, туда, — в сторону кивает Люси, и младшая Штраусс, крепко сжав прохладную ладонь Джувии в своей руке, оборачивается, осторожно, своей хищной походкой направляясь туда. Только её кошачий хвост мотается из стороны в сторону и голубые глаза недобро блестят, но почему-то, слишком увлёкшись указанным направлением, ни она, ни бывшая Локсар не замечают, что свернули сюда только они. Люси делает бесшумный шаг назад, отступает, быстро и незаметно теряясь, сливаясь с темнотой, — пусть думают, что угодно, но та сторона, давшая ей, Люси, это проклятье, совершенно их не касается. Был потревожен её мир, был убит её ребёнок, и им не следует вмешиваться, лезть на чужую сторону, переходя эту тонкую грань, — они должны быть просто людьми, не знавшими ничего об этом, но кто-то решил иначе.

Светло-голубой огонь, знаменующий человеческие души Лисанны и Джувии, ещё видится пронзительными глазами Люси, — легко, уже почти незаметно, но он ещё различим среди переулка и домов. Хартфилия убеждается, что рядом с девушками нет ничего опасного и подозрительного, после чего со спокойной душой идёт прямо, чувствуя смешанный со сладкими цветочными духами так и не перебитый запах гнили. Она ощущает его среди множества других и недовольно сплёвывает в сторону, чувствуя эту гадкую горечь на языке. Злость возрастает от осознания, что эта падаль и не пытается скрываться, не боится её, не ожидает мести, так свободно, без задней мысли, шастая по городу, даже не вникая в суть их неясной цели. Хартфилия ускоряется, не в силах держась себя в руках, под контролем, неощутимо для самой себя впиваясь когтями в кожу ладоней. Предчувствие скорой расплаты заставляет кровь в венах вспыхивать огнём, и злобная насмешливая улыбка, что, мол, не с той связались, не сходит с губ, — Люси не простит, не сможет сделать этого, никогда и ни при каких обстоятельствах. Ей становится совершенно всё равно, как страшно и ужасно она выглядит сейчас, что совершенно не похожа на саму себя, ведь это будет месть — за честь Кина, за его несбывшиеся мечты, за отобранную жизнь, за всего него. За последнюю предсмертную улыбку, за его помутневшие бездонные глаза, за его доверчиво-детскую натуру, спрятанную за крепкой, но давно сорванной маской. За нарушенное обещание, данное ему.

Люси закрывает глаза и стискивает зубы, слыша едва уловимые слова и чувствуя всем своим существом такой насмешливый, лживо-заботливый взгляд откуда-то сверху. Нервы предательски не выдерживают, и ненависть, обычная неприязнь к этому ангелу, зародившиеся с самой первой их встречи, не дают возможности контролировать себя. Люси ведёт себя до неузнаваемости резко, необдуманно, совсем как тот слишком импульсивный мальчишка, без расчёта и плана, просто импровизируя, — призывает косу и исчезает, за доли секунды находя именно ту крышу, где, совсем незаинтересованно ею и происходящим, стоит она. Лезвие опасно близко находится у тонкой шеи, но Амэтерэзу не двигается, ведёт себя слишком спокойно и хладнокровно, отталкивая лезвие от себя кончиком пальца на несколько сантиметров. Она, пробыв с Хартфилией всего ничего, уже поняла, что та, конечно, может быть жестокой, безжалостной, кровожадной, безумной и пугающей, но только с врагами, с ней. Но вот рядом с любимыми и дорогими людьми всё это теряется, исчезает бесследно, — и нрав дикой непокорной львицы укрощается, Хартфилия становится обычным котёнком, который ищет везде и во всём защиту и поддержку. Только с ними, из других миров, она может быть такой и не боится показать ту часть себя, которую ненавидит и презирает всей душой, потому что все они такие же. Во всех есть часть, где в клетке долго и мучительно томится внутренний зверь, заключённый в железные цепи и ошейник, — он ждёт своего часа и дожидается.

— Давно не виделись, Люси, — сдержано, как давняя подруга, проговаривает девушка, лишь единожды бросив косой, рассеянный взгляд на острое лезвие, так и оставшееся на том расстоянии, куда она его отвела от своей вены. Хартфилия только удивлённо вздрагивает, с трудом узнавая в этой девушке того упрямого ангела, когда-то перешедшего ей путь и слишком жестоко предавшего её. Люси не может сказать точно, что больше не злиться на неё, но в груди что-то болезненно смещается, и перед глазами предстаёт истерзанное, израненное не детской битвой личико Венди, её ужасные раны и выбор, который в тот момент сделала она, эта посланница небес, выводя из себя даже сейчас. Вот только что-то болезненное, тяжёлое, непосильное прослеживается в тёмных глазах и этих бледных, слишком резких чертах лица.

— Почему ты здесь? Мы с тобой не подруги, поэтому не забывай, что в любой момент могу убить тебя. Однако ты всё равно появляешься рядом, как назло, — Люси пытается улыбнуться злобно, но губы дрожат, как и руки, а всем телом овладевает сковывающий страх и неожиданное понимание, что она делает, собирается сделать что-то не так, думает не о том. И во всём виновата эта ангельская аура, так стремящаяся разделить Люси на две части, собранные так нелепо в одном теле, — мёртвая душа демона и живые людские воспоминания, не дающие ей возможность стать полноценным порождением тьмы, держащие её здесь всем, чем только можно.

— Злость и ненависть не приведут тебя ни к чему хорошему. Сама ведь это прекрасно знаешь и без меня. Так почему позволяешь ей брать над собой, над своей человечностью верх? Ты в знаешь, что сейчас происходит внутри тебя? Хочешь расскажу, опишу во всех красках, как ты опускаешься, умираешь, гниёшь, чернеешь? — беззлобно рассказывает Амэтерэзу, хотя Люси и сама чувствует это, — прилаживает руку к животу, ощущая, как что-то там ощутимо-больно пульсирует, разрывается. Но Хартфилия не в силах объяснить, что происходит с ней сейчас, знает лишь одно — злость её катализатор, который всё быстрее и сильнее разгоняет по венам черноту, и это недопустимо, неподвластно ей, пока она не может ясно видеть происходящее. — Человечность быстро теряется в тебе, и, если прямо сейчас не успокоишься, не сможешь подавить злость в себе, то, прости, — ты обречена стать и оставаться такой как сейчас навечно. Но ты не готова, и никто из твоих знакомы, друзей не готов видеть тебя такой; ты не сможешь убивать их, повиноваться голоду, не сможешь убить тех, кто назовёт твоё имя, потому что оно будет тянуть тебя назад, будет возвращать твои утерянные воспоминания. «Люси» — оно будет их защитой от тебя, молитвой против тебя, и ты будешь беззащитна, не сможешь сделать и противопоставить что-то против них. И, в конце концов, сдашься, просто убьёшь себя, — не сможешь жить так, ведь кусок памяти, где остались, отпечатались их лица и их голоса не исчезнет, он доведёт тебя до суицида. А на счёт убить меня, то ты тоже не сможешь сделать этого. Знаешь почему? — Люси с дрожью отступает, а в потревоженных мыслях звучит лишь один пронзительно-громкий голос, тщетно умоляя прекратить всё это. Она желает, чтобы эта святая не лезла так нахально и без предупреждения в её душу, не выгребала всё самое сокровенное, не озвучивала её тайные страхи и намерения, её слабость и погибель. Люси и сама знает, что не сможет убить, но жажда мести не уходит, и единственным верным решением сейчас кажется именно утолить её, как было с Седьмой. Вот только от этого легче не становится, заставляя сердце слишком больно сжаться, и человеческая часть это понимает лучше и острее. — Потому что не хочешь. В тот раз, когда ты прогнала меня, я ведь ушла недалеко, была рядом и следила за вами. Я не поверю и просто рассмеюсь, если ты, Люси, скажешь, что своими глазами не замечала меня. Ты могла убить меня ещё там, тогда, но я здесь, прямо перед тобой, жива и здорова. И мне нужна твоя помощь, — слишком просто, даже не рассчитывая на отрицательный ответ, произносит Амэтерэзу, в глубине души зная, что Люси не откажет, скажет что-то колкое и, возможно, обидное, но не отвернётся.

— Ты что с ума сошла? Ты хотя бы понимаешь, у кого сейчас просишь помощи? — Люси вздрагивает, и из груди вырывается приглушённый гадкий смех, но он тут же исчезает, и остаётся догадка, что, быть может, случилось нечто по-настоящему ужасное, раз этот гордый ангел просит помощи у неё, практически своего главного врага. И грустная улыбка, на мгновение появившаяся на тонких губах ангела, подтверждает подозрение, заставляя успокоиться, выслушать, показать другую себя. Люси закрывает глаза, по привычке жмуря их до бесформенных пятен, и, почти успокоив, усмирив свой пыл, опускает оружие, добавляя холодное, но с заметными нотками волнения: Я слушаю тебя, внимательно.

— Ты же, как и я, видишь насколько осмелели падшие: они так просто снуют по улицам среди живых людей и, как ни странно, не боятся, не обращают на других ангелов никакого внимания. Ты уже убила одну из их лидеров, — остался ещё один, а эти жалкие ищейки не помехи ни тебе, ни мне. Помоги мне найти девочку-ангела, за которой все они охотятся, быстрее, чем все они. Она очень важна для небес. Понимаешь меня, Люси? — наивно и по-доброму интересуется девушка, видя долю сомнения появившегося в глазах Хартфилии, ведь не такой просьбы и проблемы она ожидала, совсем не такой.