Чтение онлайн

— Ладно, я обещаю. Никаких разборок между нами не будет, но это и не значит, что я подпущу её к себе ближе. На это у меня есть свои причины, и её оправдание, что она только мой хранитель, отправленный моей матерью, и может защищать только меня, больше не действуют. Если она хочет помогать и быть рядом со мной, то пусть будет так — это не отменяет того, что в любой момент она может получить удар в спину… Так ей и передай.

— И что это за место? — Люси в недоумении оглядывается вокруг, где из сырой чёрной земли небрежно, будто не до конца похороненные в недрах, торчат каменные обломки и сбитые деревянные доски — останки то ли одного здания, то ли нескольких. Хартфилия никогда и не догадывалась, что где-то за Харгеоном, в километрах девяти-десяти на северо-запад, на пустыре, будто выжженном много веков назад, найдётся подобное место. Трава здесь даже не росла, и вокруг одно топкое болото, то и дело, всплывающее в ямах и небольших выемках зеркальным спокойствием. Сюда они шли всю ночь, и всё это время Люси не отпускало паническое и раздражающее чувство, что в спину, да со всех сторон, на них кто-то смотрит, следит, выжидая момента, но неуклюже выдавая себя треском переломанной надвое сухой ветки. Говорить о своём чувстве Хартфилия не спешила — всё было написано на лице Имизуки, в её азартном блеске хитрых глаз, в её насмешливой улыбке, не сходящей с тонких губ. Люси внимательно следила, как быстро менялись её маски, одна за другой, и никаких сомнений не оставалось — та вела её чуть ли не на смерть. Слишком резким и сильным был здесь тошнотворный запах гнили, не заглушаемый ничем, даже запахом собственной крови, выступившей маленькими каплями под клыками на губах. — Я чую падаль, её здесь много… Почему? В горле от этого запаха уже ком стоит, — Хартфилия морщится, придирчиво изучает обломок перед собой, прилаживает ладонь к шершавой поверхности, насквозь пронизанной могильным холодом. Не сразу, но Люси замечает впереди себя тёмные глаза, глядящие чересчур смело, и в упор на неё, то и дело, выныривая из-за сбитого креста, после — ненадолго теряясь среди темноты.

— Кладбище! — громко и радостно выкрикивает Имизуки, разведя руки в стороны, будто всё это время она ждала именно этого момента, когда на лице Хартфилии застынет настоящее удивление. Люси не ждала, что они навестят подобное место, и тем более не ожидала, что здесь могут жить и существовать демоны, ведь здесь лежат только мёртвые. — Неужели это нелогично? Ведь предсказуемо, что тем местом, где можно найти свору голодных и до безобразия тупых падших, будет именно кладбище! Знаешь, Смерть существовала всегда, но прежде ни она, ни её первые, простые, даже банальные творения без ума и характера не знали цену человеческой души. Умирали, не получая ни еды, ни удовольствия. А они, эти забытые души, оставались несобранными, сияли внутри уже давно осыпавшихся песком тел под пожелтевшими костями. Легкая еда и добыча для совсем лишившихся рассудка существ, ты так не считаешь? А это кладбище совсем древнее — ему лет двести, если не все триста, но правды никто не знает… Кроме Госпожи Мары разумеется, — Имизуки деловито проходит мимо обломков, вовсе не заинтересованная в них, ведь её привлекали только эти существа — ободранные, озлобленные и голодные. Она ждала увлекательную битву, ждала ненавистно горящие алые глаза цвета свежей крови…

— Госпожи Мары? — Люси провожает Имизуки взглядом, только выдвигая предположения, кто такая эта Госпожа Мара и связана ли она как-то с Лией. Быть может, её стоит опасаться, недоверчиво скалить зубы или же наоборот — проявлять уважение, благодарность, возможно, и она замешана в теперешней жизни Люси не меньше старшей Хартфилии.

— Ну, разумеется её. Она первая девушка, ставшая Смертью. Лишь ей одной, нашей седой старушке, дано знать, сколько этим людям лет, веков, а может и столетий. Но сегодня для нас важны совсем не эти цифры. Знаешь ведь, зачем я привела тебя сюда, но в знак моей заботы я подарю тебе этот скромный подарок — здесь этих душ четыреста семнадцать! Это ведь замечательно, правда, Люси?! Ты же так сильно хотела много душ, чтобы быстрее вернуться домой… К той девочке, к тому парню, к тем людям, теперь значащим для тебя всё! Ну же, дерзай! Убивай их всех, как тебе вздумается, ты их цель, их мишень, и они будут бросаться на тебя! Они просто животные, даже не демоны — режь их, рви, сжигай в своём праведном огне! Вот они — стоят, не медли! — Имизуки заливается истеричным смехом — ей до дрожи нравится это растерянное выражение лица Люси, ей нравится её бездействие, неверие, её глубокий страх, отразившийся в глазах. Ей нравится, как она отшатывается назад, пытается прекратить этот назойливый шум, голос Имизуки, в ушах без, конца повторяющий столь чудовищную цифру. Ей нравится видеть, как зрачки то сужаются, то расширятся, а радужка глаз быстро загорается ярко-алым — на губах же невольно всплывает безумная улыбка. Именно такую Люси и ждала Имизуки, именно такой она запомнила её, такой она хотела видеть её, обняв себя руками за плечи, ощущая эту пугающую ауру. Имизуки всегда боялась того, что сотворила, но всегда любила эту дрожь, которая каждый раз доказывала, что она жива, у неё есть чувства — она боится.

Люси до дрожи по телу любила дождь — холодный и неспокойный, без устали гоняющий волны, скатывающийся плавными тонкими линиями по изгибам лица вниз по шее. Он всегда был её непробиваемой защитой, её редким спокойствием, её желанным расслаблением и чистотой. Он всегда смывал с неё всю грязь, собранную во время боя, смывал ещё свежую кровь с тошнотворным запахом перебитым свежей чёрной землей. Он всегда смывал часть памяти, такую нежеланную и тяжёлую, растворяя обрывки в сознании, но в этот раз почему-то не смог ничем помочь. Не смог остудить кипящую в венах кровь, не смог смыть непроглядную пелену ярости с глаз, не смог освободить закованное в цепи сердце — клетка открылась, и зверь получил долгожданную свободу, скаля клыки. Чужая кровь едкой заразой въедалась в собственную кожу, впитывалась в промокшую, местами разорванную одежду, оставалась на волосах, всплывая на них уродливыми пятнами. Кровь оставалась и на лезвии косы, тягуче-медленно и неуклюже скатываясь вниз мутными разводами; кровь пропитывала воздух, с ним проникая внутрь тела, разгораясь необъятным пожаром, сжигающим внутри всё, до чего пламя могло дотянуться. На ядовитый воздух тело отвечало острым и обжигающим глотку кашлем, слышной хрипотцой в голосе при малейшей попытке отдышаться. Хартфилия уставала, хотя всячески отрицала это, небрежно смахивая дрожащими согнутыми пальцами прядь волос, прилипшую к щеке. В глазах по-прежнему непокорно и дико горела злоба, смешиваясь с яростью, восставшей из глубин души ненавистью и животным желанием внутреннего зверя вонзить клыки в кожу и рвать. Вонзать их по возможности глубоко, едва ли не задевая хрупкие кости ключицы, вырывать куски плоти и, вглядываясь в чужое, исказившееся болью лицо глазами с покрасневшими белками, испытывать удовольствие. Люси всячески отрицала это желание, отрицала, что хочет этого, находясь практически на грани возможностей, — её манила эта кровь, что неровно пульсировала в посеревших напухших венах. Её манили сердца, замирающие мгновенно, когда она, сливаясь с ветром и дождём, незаметно и резко оказывалась напротив, ведь они ощущали страх, заложенные в крови, и она стыла в жилах, когда напротив появлялись эти обезумевшие глаза.

Шаги с каждой минутой становились всё тяжелее, ноги невольно вязнули в топкой, размоченной дождём почве, едва позволяя совершать резкие и необходимые движения. Хартфилия уже давно потеряла счёт появлявшимся из темноты перед ней монстрам — не помнила их лиц и кривых ухмылок, только белые раскрошившиеся зубы и скрюченные пальцы. Люси не заставляет их долго трястись от страха, потеряв контроль над собственным телом; она нападает мгновенно. И острое лезвие плавно и легко скользит по сгнившей плоти, разрезая её и вены где-то в районе шеи — Хартфилия только жмурит глаза, когда едкая кровь брызгает на лицо, рассекая бровь и глаз тонкой линией. Люси небрежно отшатывается, едва не наступив на маленький сверкающий огонёк и, стиснув зубы от злости, оглядывается, ведь она не успевает собирать души. А они, эти огни, бледно разгоняющие темноту вокруг себя, повсюду — на обломках камней, возле тел умерших, выглядывая единственным пробившимся лучом меж рассечённых рёбер. Она ходит по ним, топчет, пролетает мимо, уже забыв, где они все находятся, но, не смотря на это, счётчик на её запястье продолжает отсчёт, всё ближе подгоняя цифры к двухзначному числу, но пока по-прежнему выделяются три цифры. Хартфилия шумно сглатывает ком, ставший поперёк горла, и в растерянности прикусывает кончик языка, в надежде сбить или немного ослабить этот едкий, слишком притягательный запах, остававшийся горьким осадком во рту, на языке. Люси тщетно прячет обиду в глазах за то, что вновь поддаётся греху, за то, что вновь убивает, за то, что ведёт себя как дикое животное. Она оправдывает всё происходящее обычной необходимостью, хотя и знает, что повторно начинает возвышаться в списке самых кровожадных демонов. Хартфилия старается не смотреть, не встречаться взглядом с Имизуки, видя, как сейчас радостно она улыбается, как горят ярко-зелёным её ведьмовские глаза. Старается не слышать обрывки одного единственного слова, повторяющегося каждую минуту гадким и раздражающим звоном в ушах — Masterpiece. Имизуки принимает всё происходящее с Люси на свой счёт — необузданную жестокость, ненасытность, ярость и кровожадность, ведь это именно она возвратила в её тело душу, с любовью окрасив её чёрными пятнами. Это её творение — лучшее и неповторимое, живущее по своим правилам и принимающее реальность лишь в своём понимании, ставящее свои ультиматумы и условия этому и чужим мирам. Её любимое творение, поднявшееся так высоко, и Имизуки вовсе не подозревает, что к тому она практически не причастна; она только прикоснулась, подала сигнал, а вот душа, трепетная и уже наполненная тьмой, всё время горела в ладонях любящей и заботливой Смерти, дожидаясь своего часа. Имизуки не может объяснить весь свой восторг и выступившие в уголках глаз слёзы, видя, как отчаянно и упорно сражается она — уже не её кукла, — как умывается чужой кровью, бросая такой холодный волчий взгляд то в одну сторону, то в другую. И Имизуки не может сдержаться, чтобы не улыбнуться, ведь именно от этих глаз, одновременно и безразличных, и заботливых, её пробивает дрожь и долгожданный страх.

— Танцуй, Люси, — будто находясь в не себе, проговаривает Имизуки, даже не пытаясь унять дрожь, неуправляемо овладевшую всем её телом. Она с удовольствием смотрит на этот бой, видя в нём настоящий танец — с кровью и потом, со страстью, с насмешливыми глазами, с маской, практически ставшей второй кожей, с фальшивой улыбкой на окровавленных губах. С ненасытным лезвием, которое не знает границ, ещё не упившись гнилой кровью, оставляющей в прохладном и свежем воздухе лишь ощутимую горечь и тошнотворный запах, на мгновение туманящий сознание. Имизуки чувствует его даже здесь, но единственное, к чему приковано её внимание, единственное, на что обращены её ведьмовские глаза — Люси. Имизуки любит наблюдать за ней, особенно, когда та вне себя от ярости, особенно, когда её глаза горят так зловеще, когда они смотрят так дерзко, с вызовом и не скрытой ненавистью. Имизуки нравится всё, что с ней связано, и всё сильнее она убеждается и понимает, что это уже вовсе не обычный интерес или увлечение непокорной. Это крепкая привязанность, связавшая их души тонкой нитью, это необыкновенная симпатия и необходимость в демоне, в вечном страхе, который нагоняет он, — созданный лично ею. Раньше такого никогда не случалось, и Имизуки с уверенностью говорила, что ощущает нечто подобное к чужому впервые. Она волновалась, она помогала, она приходила на её зов, на её голос, тихо раздававшийся где-то на задворках сознания; Имизуки переступала через себя, не зная, что особенного в ней, но после поняла — страх, вызванный Хартфилией, заставляет её сердце биться, а её саму ощущать себя живой. Лишь страх так ярко ощущался, оставаясь острым и непритупленным ощущением, и, как бы Имизуки не пыталась противостоять этому, не получалось. Даже сейчас она не могла ответить на волнующий её вопрос правильно: почему привела Хартфилию сюда, в позабытое всеми место, где обитает столько дряни? Почему не воспользовалась ими сугубо в своих целях? Неужели, пожалела…

— Один слева от нас в лесу, ещё двое дальше вдоль берега реки на километра три, один за мостом около источника, — Люси недоверчиво щурит глаза, впиваясь взглядом в тонкие корявые линии на песке, служащие ей импровизированной картой. Амэтерэзу монотонно продолжает перечислять местонахождения врагов, острым кончиком кинжала ставя очередной крест, взрывая сыпучий прибрежный песок реки. Люси всегда напрягало столь близкое нахождение рядом пусть и падшего, но всё равно ангела, который может позволить себе слишком много. Хартфилию в дрожь бросает, когда тонкая рука с двумя золотыми перстнями на среднем и безымянном пальцах ложился ей на плечо, будто в дружеском ненавязчивом жесте. Но Люси в этот момент вовсе не думает, какая Амэтерэзу добрая и заботливая — внутри, в её собственном сознании, грубо и неумолимо вопит голос, повторяя, что такой, как она, нельзя верить. Люси раздражало это выражения лица, вызывая то необоснованную ярость и крепко сжатые в кулаки руки, то истеричный смех над её глупыми и немыслимыми размышлениями. Хартфилия больше не верит в мир, а Амэтерэзу, тихо присев с ней рядом на влажный песок, начинает говорить странные вещи, изо дня в день повторяя, что однажды их миры будут существовать вместе, рядом, бок о бок. Люси на это закрывает глаза, жмурит их до цветных пятен, всплывших среди темноты, надеясь, что и этот образ с тёмными глазами и раздражающей полуулыбкой исчезнет. Ангельская душа, светлая и слепящая, всё ещё порхает внутри Амэтерэзу, находясь под мутной оболочкой мрака, — Хартфилия едва сдерживала себя в руках, чтобы просто не ударить её за ложь; она всё ещё ангел. Вместо этого Люси отворачивалась в другую сторону, внимательно вглядываясь в мутную воду холодной реки, где ещё всплывали нерастопленные комья снега. Всю информацию, принесённой белокрылой посланницей в белых одеждах, расшитых золотом, она воспринимала лишь на слух. Находиться рядом с Амэтерэзу было тяжело, но понять, кто лучше — она или же Имизуки — Хартфилия не могла даже сейчас, ведь каждая из них была для неё в какой-то степени сумасшедшей. Ни одна из них не была наделена настоящим доверием, получая в благодарность только привычный холодный взгляд исподлобья. Добрые слова Люси не употребляла в их адрес как должное.

— И откуда такая точность в их местонахождении? Они никогда не стоят на месте, постоянно идут непонятно куда. Что, если ты ошиблась? — если не выходило сделать больно физически, да и это было просто запрещено, то Люси с полуулхмылкой давила Амэтерэзу морально, не ощущая за собой никакой вины, не оправдываясь и не извиняясь, ведь ангел прекрасно знала, с кем связалась, за кем пошла и для чего. Она должна была осознавать это с самого начала их знакомства, ведь даже тогда Хартфилия приняла её помощь скрепя зубами только из-за упоминания о матери. В противном случае Амэтерэзу вернулась бы назад к своей сестре ни с чем, если бы конечно вернулась, — даже тогда у Хартфилии зародилось нездоровое желание проверить, как на земле будет сиять ангельская кровь. Сейчас же Амэтерэзу тяжело вздыхает, притаптывая босой ногой весь начерченный ею рисунок, и, выпрямившись, смотрит сверху вниз, ясно видя перед собой измученное временем дитя. Видит этот волчий взгляд, видит желание сделать больно только для того, чтобы только заглушить свою собственную боль, видит сцепленные в замок тонкие пальцы и далёкую печаль, сожаление о прошлом. Такой она видела Люси каждый раз, совсем не обращая внимания на внешность, взрослые рассуждения и поступки — рядом с ней она ведёт себя как ребёнок, озлобленный на весь мир. И Хартфилия не хочет верить в доброту Амэтерэзу, яро отрицает её, хотя где-то даже благодарна ей, сильно и искренне, как только может она. Но Амэтерэзу, прекрасно зная, уже выучив этот тяжёлый, порой непредсказуемый характер не ждала в ответ «спасибо», ведь ей хватало сдвинувшейся стрелки счётчика на тонком запястье и едва заметной улыбки, на миг изогнувшей губы Люси.

— У тебя нет повода не верить мне, со мной пришли и мои помощники. Будет время, я познакомлю вас, а сейчас они заняты, ищут падших, клеймят их и передают мне информацию, а я — тебе. Пойми, Люси, твоя мать уже давно не последний ангел там, и она вполне может не просто просить нас помочь она может даже приказать. Госпожа Лейла получила львиную долю власти, знаешь, когда-нибудь она всё же появится перед тобой во всё своём великолепии, но пока никто из ангелов не видел её, кроме Бога, разумеется. Говорят, что за своё могущество она поплатилась кое-чем очень дорогим — там она получила другое имя, видимо, поэтому ты не можешь достучаться до неё. Она является, когда пожелает, вернее, слышится лишь её голос, знаешь, будто что-то чужое в тебе и ничего поделать с этим нельзя. Я бы помогла тебе, назвала бы её имя, но я и сама не знаю его, она по-прежнему представляется всем Лейлой, но это уже ложь, и твоя мать не такая святая, как ты поняла. Она часто вспоминает о тебе, чтобы так просто забыть, да и за Зуко просит присматривать, хотя тот пёс, Райто, кажется, справляется прекрасно и без нас. С первого взгляда было понятно, с кем он рос, кто его тренировал и учил убивать — каждый раз Госпоже Ванессе и слугам дома приходится оттирать чёрную кровь со стен и ковров. Он не знает пощады, — Люси, слишком легко отвлёкшись от мыслей о своей матери, по которой, несомненно, много думала и скучала, только довольно усмехается, благодаря двум словам узнавая единственный и неповторимый стиль Райто, каким он жил всегда, — убей, рви, кромсай без жалости. Он всегда следовал ему, лишь иногда из-за злостных взглядом и грозных команд Хартфилии останавливаясь и, скаля клыки, пытался делать всё более-менее тихо, аккуратно; он пытался, а сейчас главной задачей была не аккуратность, а действенность. И теперь центром его вселенной стал маленький мальчик с глубокими синими глазами, ставшими для Райто важнее внешнего мира. Люси надеялась, что он полюбит этого мальчишку так же сильно, как он любил Анастейшу, привяжется так сильно, как был привязан к Эми. Надеялась на это всей душой, направляясь по уже заученному наизусть за короткие минуты маршруту: вглубь леса, после к реке далеко вперёд к горизонту, после — на мост.

— Хватит прятаться, Акихико, я прекрасно слышу тебя. Выходи, — Люси внимательно прослеживает взглядом бледную тень Жнеца, когда тот не смело, практическо боязливо подходит ближе и садится напротив неё, с другой стороны полыхающего костра. Люси хорошо видит его напряжённое, уставшее лицо, видит сбившиеся тёмные пряди, собранные внизу лентой, видит его глаза, наполненные давно известной и знакомой ей печалью и болью. Он совсем привычно прячет глаза за чёлкой, прижимает колени к груди и молчит — к его молчаливой компании Хартфилия относится вполне спокойно, по опыту зная, что все их разговоры медленно перетекут к Кину. А говорит об этом мальчишке не то, чтобы неприятно, просто необъяснимо тяжело и больно, ведь он не отпускает их, зарождая нездоровую необходимость в себе и немыслимую пустоту внутри. Её нечем заполнить — нет сил и возможностей сделать это, а других тем для обсуждений у них казалось просто нет, и потому любимым для них обоих занятием стало молчание. Такое необходимое и говорящее так много за них, ведь они понимали всё без слов, слышали душераздирающие крики внутри друг друга, заглушить которые было невозможно без этого мальчишки. Люси не может позволить себе произнести его имя вслух, только скрипит зубами, в нетерпении глядя на застывший отсчёт, который идёт слишком медленно и невыносимо. Люси уже и сама не понимает, чего так ждёт от этого долгожданного повышения титула и зачем ей стремиться к нему, жертвуя настолько дорогим. — Как… сестра? — с долгой паузой проговаривает Хартфилия, чуть не позволив себе назвать его имя, и вновь невольно опускает взгляд на запястье, рядом с отсчётом. Мало кто знает, кроме Амэтерэзу, что там, чуть выше, как-то давно в истерике было выцарапано когтями неровное имя мальчишки. И оно, как ни странно, осталось тонкими линиями на светлой коже, не исчезло, и Люси часто с любовью проводила подушечкой большого пальца по нему. Извинялась за то, что не успела.

— Всё в порядке, Таро нервничает немного, но в целом всё хорошо, — в спешке, будто взволнованно, тараторит Акихико, ясно ощущая непонятную и неизвестно когда возникшую между ними стену. Неужели он упустил момент, когда перестал доверять ей, когда стал видеть вместо привычного родного лица совершенно чужое. Когда она перестала видеть в нём своего друга, когда прекратила так открыто и искренне рассказывать всё, что терзало её изнутри. Когда он перестал быть её советчиком и защитником, когда она оставила его позади себя и двинулась в непроглядную темноту одна, отпустив его руку. Единственное, что он помнил в ней на зависть идеально и любил, просто нуждался каждый день — это злостный взгляд чертовски схожий со взглядом Кина. Он часто появлялся именно под покровом ночи, когда её яркие глаза становились на несколько тонов темнее, становясь неотличимыми от глаз мальчики. И Акихико часто, будто в бреду, видел над ней в бою восставшую бледную тень Кина, и в этот момент где-то под рёбрами сокрушительно обрывались удары сердца.