Чтение онлайн

Тем удивительнее было обнаружить трёх американцев на прежнем месте. Они изрядно перетрухали, услышав наше приближение, поскольку видимо решили, будто эти к ним медведь идёт или тигр. Но, когда мы с Добролюбовым устало повалились рядом на землю, тяжело дыша, послышались вздохи облегчения. Мне стало понятно: инженеры искренне рады моему возвращению.

— Знакомьтесь, господа, — сказал я им, показывая на своего спутника. — Мой товарищ, лейтенант СМЕРШ Сергей Добролюбов. Вы должны помочь мне доставить его к своим. Если с ним по вашей вине что-нибудь случится… ну сами понимаете.

Все трое согласно закивали. Циммерман тут же подошёл, протянул мне кинжал. Я забрал оружие, прицепил обратно к поясному ремню. Потом подумал, что надо бы сделать Серёге перевязку. Пожалел, что нельзя развести костёр и обогреться, обсушиться. Пока ползали по поляне и тащились по тайге, оба вымокли до нитки. Представляю, что у меня в сапогах творится, — несколько дней портянки не менял. Если сейчас сниму обувку, то запах будет такой, — можно в качестве химического оружия использовать.

Хотя один я такой, что ли? Американцы тоже не розами пахнут, отсюда ощущаю. К своим запахам-то привык, а чужие всегда острее воспринимаются. Ну ничего. Будет и мне хорошая баня. С веничком, шайкой и здоровенным куском мыла, чтобы смыть всякую дрянь, накопившуюся за эти дни. От мыслей о бане я вернулся к необходимости перевязать командира. Странно. Уже и отряда нет, и Серёга давно меня воспринимает иначе, а всё-таки отчего-то считаю его здесь главным.

Сам ответственности боюсь, что ли?

Нет, просто так лучше сохранять легенду. Я же типа тут полковник СМЕРШ. Добролюбову от этого, полагаю, тоже на душе полегче. Есть кто-то высокопоставленный, принимающий решения. А он, простой лейтенант, к тому же опер, ну что может? Своих людей и то не уберёг. Я видел в его глазах сомнения и тоску. Знаю, о чём речь. На недавней войне, которая поставила жирную точку на биографии Владимира Парфёнова, коим я был до перерождения в 1945 году, мне трижды доводилось переживать подобное.

Столько раз я умудрялся выживать после нескольких дней тяжёлых боёв, оставаясь из своего отряда совершенно один. Потому теперь, глядя на Серёгу, прекрасно понимал состояние его души, и было оно гораздо тяжелее, чем телесное. Стянул с него гимнастёрку, пропитавшуюся в одном месте кровью. Потом снял бинт, пролив водой из фляги, чтобы кровь отклеилась. Наложил свежую повязку, слушая, как лейтенант скрипит зубами, стараясь сдержать стон.

После сел рядом с ним, устало откинулся на ствол дерева и прикрыл глаза. Сил и так мало осталось, почти никаких, а уж как жрать хочется! От одной мысли о борще Зиночки едва слюной не захлебнулся.

— Лёха, что дальше делать будем? — спросил Добролюбов после долгого молчания.

— Отдохнём, а потом я вернусь к самолёту. Буду ждать наших на той сопке, где вы оборонялись с Микитой Сташкевичем. Уж мимо неё не пройдут, она там господствующая высота.

— И как думаешь, долго ждать придётся?

— Не знаю, — честно признался я. — Но буду оставаться, пока не придут.

— А как же я?

— Ты здесь, с пленными.

— Думаешь, смогу? — невесело усмехнулся опер.

— Выбора у тебя нет, Лёха, — в тон ему ответил я. — Или придётся вас, лейтенант Добролюбов, отдать под трибунал. Сам знаешь, что в СМЕРШ делают с теми, кто не оправдал высокого доверия.

— Да уж знаю, — вздохнул Добролюбов.

— Ну, чего ты раскис, в самом деле? — я легонько ткнул его локтем в бок. — Прорвёмся! Оставлю тебе автомат, чтобы гавриков, — кивок в сторону пленных, — охранять. — Ну и вообще… зверья тут наверняка много всякого.

— Успокоил, блин, — хмыкнул опер.

— А ты не кисейная барышня, церемониться с тобой, — в шутку ответил я. — Спи давай, через два часа разбужу, сменишь меня.

Добролюбов устроился поудобнее, насколько это было возможно в наших условиях и с его раной, и заснул. Пленники тоже повалились и, довольные тем, что теперь есть люди, ответственные за их безопасность в этой чёртовой тайге, принялись сопеть и даже похрапывать. Вот уж кому пришлось изрядно понервничать: то этот ненормальный русский, который грозился их убить, то хищники вокруг, желающие сожрать вместе с костями, но теперь всё почти закончилось.

Для них, но не для меня. Я продержался отведённое время, потом растолкал Серёгу и, сдав дежурство, повалился на еловые лапы, которые настругал, пока дежурил, и тут же провалился в глубокий сон. Очнулся спустя некоторого время, глянул на небо, которое едва виднелось за верхушками деревьев, — оно светлело, а значит уже было примерно часов восемь утра. Сел, потирая глаза, зевнул и прислушался. Вокруг тишина. Птицы поют, насекомые возятся. Но ни выстрелов, ни взрывов. Значит, наши ещё не дошли до места падения В-29.

«Хреново», — оценил я обстановку и глянул на инженеров. Те, прижавшись друг к другу, благополучно дрыхли. Рядом со мной, свесив голову на грудь, безмятежно спал Добролюбов, прижимая к себе автомат. «Аника-воин, твою мать!» — подумал я и хотел было отвесить ему крепкий подзатыльник, — мы всегда так в училище будили того, кто спал на посту, — да вовремя задержал ладонь. Он всё-таки офицер, нехорошо будет, если пиндосы увидят, как я луплю товарища.

Потому просто потыкал его в здоровое плечо:

— Серёга, проснись, — сказал негромко. — Мне пора уходить.

Он всхлипнул, прогоняя сон:

— Прости, дружище. Я не должен был… — тут же окончательно пришёл в себя. — Виноват, товарищ полковник! — и чуть не вскочил.

— Куда! Сиди! — я ухватил его за рукав, удержал на месте. — Короче, Серёга. Я пошёл к самолёту. Если до полудня наши не вернутся, приду сам. Надо же вас накормить, в конце концов.

— А где еду возьмёшь? — удивился Добролюбов.

— Одолжу у наших недругов, — я с усмешкой кивнул на американцев. — У них же там целый лагерь. А народу стало намного меньше, так что, полагаю, сухпайки найдутся.

— Удачи.

— Спасибо. Глаз с этих не своди. Пусть всегда будут на виду. Ты английский знаешь?

— Нет, мы в школе немецкий учили.

— Ладно. Придётся их предупредить самому.

Я разбудил инженеров. Заставил сесть и обозначил правила: быть всегда не виду у товарища лейтенанта. Если кто попытается напасть или убежать, — у него приказ стрелять на поражение. Американцы испуганно покивали головами. Ещё пришлось их предупредить, что товарищ мой их язык не понимает. Потому пусть не пытаются что-то объяснить словами. Захотят по нужде — пусть гадят в десяти шагах, за деревом. Ни воды, ни еды у нас пока нет. «Но я озаботился этой проблемой», — сказал, чтобы их успокоить, и добавил, что вернусь к обеду.

Хоть и жутко мне не хотелось этого, — всё надеялся, что скоро здесь окажутся наши войска, и больше не придётся вступать с американцами в огневой контакт, как говорили во времена, откуда я сюда попал, — но пришлось тащить свою задницу к тому, что когда-то было надеждой США на быстрое завершение Второй мировой войны, а теперь являлось обломками самолёта «Enola Gay».

В отличие от предыдущего раза, мне повезло больше: десантники закончили суетиться. Насколько я понял, они так и не смогли вытащить «Малыша» из обломков фюзеляжа. Оно и понятно: чтобы провернуть такое дело, нужен тягач, ну или хотя бы с полсотни крепких мужиков. У этого же отряда осталась, насколько я смог посчитать, всего дюжина бойцов, а остальные откинули лыжи благодаря нашим стараниям. Ну, если ещё не считать тех троих балбесов, которые торчали теперь перед глазами Добролюбова.