Чтение онлайн

— Поклонись джентльмену, Оливеръ! — сказала мистриссъ Меннъ.

Оливеръ отвсилъ поклонъ, который одинаково относился, какъ съ приходскому сторожу на стул, такъ и къ трехугольной шляп на стол.

— Хочешь идти со мной, Оливеръ? — торжественнымъ тономъ спросилъ мистеръ Бембль.

Оливеръ только что собирался сказать, что онъ готовъ идти отсюда съ кмъ угодно, когда, взглянувъ наверхъ, замтилъ, что мистриссъ Меннъ, стоявшая позади стула приходскаго сторожа, смотритъ на него и съ ужаснымъ видомъ грозитъ ему кулакомъ. Онъ сразу понялъ, чего она хочетъ, потому что кулакъ этотъ слишкомъ часто опускался на его тло и вслдствіе этого хорошо запечатллся въ его памяти.

— А она пойдетъ со мной? — спросилъ бдный Оливеръ.

— Нтъ, она не можетъ, — отвчалъ мистеръ Бембль. — Но время отъ времени она будетъ приходить и навщать тебя.

Нельзя сказать, чтобы это было большимъ утшеніемъ для ребенка, который, не смотря на юный возрастъ свой, сумлъ притвориться и показать, что огорченъ уходомъ отсюда. Да мальчику и не трудно было вызвать слезы на свои глаза. Голодъ и недавно пережитое наказаніе прекрасные пособники для всякаго, кто хочетъ плакать, а потому плачъ Оливера казался вполн естественнымъ. Мистриссъ Меннъ надавала ему тысячу поцлуевъ и, что было несравненно больше по душ Оливеру, дала ему кусокъ хлба съ масломъ, чтобы онъ не проголодался по дорог къ дому призрнія. Съ ломтемъ хлба въ рук и въ форменной коричневой фуражк на голов вышелъ Оливеръ вмст съ мистеромъ Бемблемъ изъ скорбнаго дома, гд ни единое доброе слово, ни единый ласковый взглядъ ни разу не освтили его тяжелаго, подернутаго туманомъ дтства. А между тмъ, когда ворота коттэджа закрылись за нимъ, ему на душу легло тяжелое дтское горе. Какъ ни были озлоблены маленькіе товарищи, оставшіеся позади него, они были единственными друзьями его; онъ почувствовалъ себя вдругъ совсмъ одинокимъ среди окружающаго его міра и это тяжело отразилось на его сердц.

Мистеръ Бембль шелъ впередъ большими шагами, а маленькій Оливеръ, крпко уцпившись за рукавъ его, обшитый золотымъ галуномъ, семенилъ ножками рядомъ съ нимъ, спрашивая черезъ каждую четверть мили «близко ли уже?» На эти вопросы мистеръ Бембль отвчалъ коротко и рзко. Мимолетное привтливое расположеніе духа, пробудившееся въ немъ подъ вліяніемъ джина съ водой, испарилось за это время окончательно и онъ снова превратился въ приходскаго сторожа.

Оливеръ не усплъ пробыть и четверти часа въ стнахъ дома призрнія и покончить за это время второй ломоть хлба, когда мистеръ Бембль, передавшій его на попеченіе какой-то старухи, снова вернулся назадъ и объявилъ, что сегодня вечеромъ назначено засданіе комитета, который приказываетъ ему явиться туда немедленно.

Не имя яснаго понятія о томъ, что такое комитетъ, Оливеръ былъ очень пораженъ этимъ извщеніемъ и не зналъ совершенно, что ему длать, — плакать или смяться. Ему не дали времени хорошенько подумать объ этомъ обстоятельств; мистеръ Бембль, чтобы привести его въ себя, слегка ударилъ его по голов тростью, а затмъ по спин, чтобы онъ двигался живе, посл чего приказалъ ему слдовать за собою и повелъ его въ большую, выкрашенную блымъ комнату, гд кругомъ стола возсдали восемь или десять тучныхъ джентльменовъ.

— Поклонись комитету, — сказалъ Бембль. Оливеръ вытеръ дв, три слезы, отуманившія его глаза, но не разсмотрлъ комитета, а увидлъ только столъ, которому и отвсилъ свой поклонъ.

— Какъ тебя зовутъ, мальчикъ? — спросилъ джентльменъ, сидвшій на высокомъ стул.

Оливеръ испугался при вид столькихъ джентльменовъ и задрожалъ всмъ тломъ; приходской сторожъ далъ ему сзади шлепка, отчего онъ снова заплакалъ. Это было причиной того, что онъ отвчалъ едва слышнымъ, дрожащимъ голосомъ. Джентльменъ въ бломъ жилет назвалъ его за это дуракомъ. Такое обращеніе было, конечно, наилучшимъ способомъ, чтобы поднять духъ Оливера и заставить его чувствовать себя привольно.

— Мальчикъ, — сказалъ джентльменъ на высокомъ стул, - слушай меня. Теб, конечно, извстно, что ты сирота?

— Что это значитъ, сэръ? — спросилъ бдный Оливеръ.

— Нтъ, онъ совсмъ идіотъ…. такъ я и думалъ, — сказалъ джентльменъ въ бломъ жилет.

— Позвольте! — сказалъ джентльменъ, который говорилъ первымъ;- извстно ли теб, что у тебя нтъ ни отца, ни матери и что тебя воспиталъ приходъ? Знаешь ты это?

— Да, сэръ! — отвчалъ Оливеръ, заливаясь горькими слезами.

— Чего ты такъ плачешь? — удивился джентльменъ въ бломъ жилет. — Да, дйствительно, странно! Изъ-за чего было плакать этому мальчику?

— Надюсь, ты каждый вечеръ читаешь свои молитвы, — спросилъ сурово еще одинъ джентльменъ, — и, какъ подобаетъ христіанину, молишься за тхъ, кто кормитъ тебя и заботится о теб.

— Да, сэръ! — запинаясь отвчалъ мальчикъ.

Джентльменъ, говорившій послднимъ, былъ правъ, самъ несознавая этого. Оливеру надо было, дйствительно, быть настоящимъ христіаниномъ, необыкновенно добрымъ христіаниномъ, чтобы молиться за тхъ, которые кормили его и заботились о немъ. Но онъ не молился, потому что никто не училъ его этому.

— Прекрасно! Тебя привели сюда, чтобы воспитать тебя и научить какому нибудь ремеслу, — сказалъ краснощекій джентльменъ на высокомъ стул.

— Съ завтрашняго дня ты будешь щипать пеньку, начиная съ шести часовъ утра, — продолжалъ тотъ, который былъ въ бломъ жилет.

Оливеръ по указанію приходскаго сторожа отвсилъ поклонъ комитету въ благодарность за оказанное ему благодяніе, продуктомъ котораго явилось щипаніе пеньки, посл чего былъ отведенъ въ большую комнату, гд на грубой, жесткой постели рыдалъ до тхъ поръ, пока не уснулъ. Какая чудная иллюстрація въ гуманнымъ законамъ Англіи! Они не запрещаютъ бднякамъ спать!

Бдный Оливеръ! Онъ и не думалъ, когда, благодаря сну, находился въ счастливомъ невдніи всего окружающаго, что комитетъ въ этотъ самый день пришелъ къ такому ршенію, которое должно было имть самое существенное вліяніе на всю его будущность. Да, онъ ршилъ и вотъ это ршеніе.

Члены Комитета были мудрые, проницательные люди, философы; когда они додумались до того, что слдуетъ внимательне присмотрться къ дому призрнія, то пришли вдругъ къ такому заключенію, къ которому никто изъ обыкновенныхъ людей не могъ придти, а именно, что бдные люди любили его! Это было настоящее мсто общественнаго увеселнія для бдныхъ классовъ; таверна, гд ничто не оплачивалось; завтракъ, обдъ, чай и ужинъ — круглый годъ; кирпичный и известковый рай, гд все кругомъ забавлялось, а не работало. «Ого! — сказалъ комитетъ, принявъ при этимъ весьма глубокомысленный видъ, — мы должны все это прекратить и привести въ надлежащій порядокъ и въ самомъ непродолжительномъ времени». — И комитетъ установилъ правило, чтобы бдные люди выбирали одно изъ двухъ (комитетъ не хотлъ ихъ принуждать, нтъ, не хотлъ): они или должны были подчиниться постепенному процессу голоданія, или быть готовыми къ тому, что ихъ моментально выселятъ прочь. Съ этою цлью комитетъ заключилъ контрактъ съ водовозами о доставк неограниченнаго количества воды, а съ торговцами муки о доставк въ извстные сроки небольшого количества овсяной крупы; затмъ назначилъ три раза въ день жидкую кашицу съ лукомъ два раза въ недлю и съ половиной обыкновенной булки по воскресеньямъ. Но особенно много мудрыхъ и человчныхъ правилъ установилъ комитетъ по отношенію къ женщинамъ, хотя я не нахожу надобности перечислять ихъ; женатыхъ бдняковъ ршено было разводить съ цлью уменьшенія лишнихъ судебныхъ издержекъ и вмсто того, чтобы заставить человка содержать свою семью, ее отнимали у него, оставляя его холостякомъ. Нечего и говорить, сколько просьбъ о помоществованіи въ виду этихъ двухъ правилъ возникло бы во всхъ классахъ общества, не будь это связано съ домомъ призрнія; но члены комитета, какъ люди проницательные, все это предусмотрли и позаботились объ устраненіи этого затрудненія. Пособіе было тсно связано съ домомъ призрнія и жидкой кашицей и это пугало народъ.

Мсяцевъ черезъ шесть посл того, какъ Оливеръ былъ переведенъ въ домъ призрнія, эта новая система была уже въ полномъ ходу. Сначала расходы увеличились, вслдствіе большихъ издержекъ на гробовщика и необходимости перешивать платья для бдняковъ, такъ какъ они становились для нихъ слишкомъ свободными и длинными, болтаясь на ихъ тлахъ, сильно исхудавшихъ посл одной-двухъ недль питанія жидкой кашицей. Число жителей дома призрнія, также нищихъ, значительно уменьшилось и комитетъ ликовалъ.

Комната, въ которой кормили мальчиковъ, представляла, собою большой залъ съ мднымъ котломъ на одномъ конц его; изъ этого котла въ назначенное для пріема пищи время раздавали кашицу смотритель въ бломъ передник и дв женщины, помощницы его. Каждый мальчикъ получалъ всего только одну мисочку этого угощенія, но ни боле, за исключеніемъ дней большихъ празднествъ, когда давали на два унца больше кашицы и къ ней четверть порціи хлба. Мисокъ никогда не мыли; мальчики скребли ихъ ложками до тхъ поръ, пока он снова начинали блестть. По окончаній этой операціи (которая никогда не продолжалась долго, потому что ложки были одинаковой величины съ мисками), они сидли, устремивъ жадные взоры на котелъ; они не прочь были състь его со всми кирпичами, которыми онъ былъ обложенъ и въ то же время старательно сосали свои пальцы въ надежд найти остатки каши, которая нечаянно могла попасть на нихъ. Мальчики отличаются всегда хорошимъ аппетитомъ. Оливеръ Твистъ и товарищи его три мсяца уже переносили муки медленнаго голоданія и въ конц концовъ они дошли до такого ужаснаго состоянія отъ голода, что одинъ мальчикъ, который былъ очень высокаго роста для своихъ лтъ и никогда до сихъ поръ не подвергался ничему подобному, намекнулъ своимъ товарищамъ, что если ему не прибавятъ кашицы, то онъ боится, что въ одну прекрасную ночь състъ спящаго рядомъ съ нимъ мальчика очень хилаго и совсмъ еще маленькаго. Глаза у него при этомъ были сумасшедшіе и голодные, а потому вс поврили ему. Мальчики собрали совтъ, на которомъ былъ брошенъ жребій, кто долженъ вечеромъ подойти къ смотрителю и спросить у него прибавки; жребій палъ на Оливера Твиста.

Наступилъ вечеръ и мальчики заняли свои мста. Смотритель въ поварскомъ костюм подошелъ къ котлу, а сзади него стояли его ассистентки. Началась раздача кашицы и въ тоже время чтеніе длинной молитвы. Кашица исчезла быстро; мальчики стали перешептываться другъ съ другомъ и подмигивать Оливеру, котораго въ то же время подталкивали ближайшіе его сосди. Онъ былъ ребенокъ, доведенный до отчаянія голодомъ и несчастіемъ, а потому спокойно всталъ изъ за стола и, подойдя къ смотрителю съ миской и ложкой въ рукахъ, сказалъ: