Чтение онлайн

У Сахаровых нас сразу повели на кухню и начали кормить. По русскому обычаю — приезжий должен страдать от голода и жажды. Что касается путешествующих «Аэрофлотом», то это, конечно, именно так и есть. Мы ели, пили чай и отвечали на вопросы. Елена и Андрей следили за приездом нашей делегации с колоссальным интересом и хотели проверить, насколько отвечали действительности передачи заграничных русских радиостанций. Но мы могли лишь частично удовлетворить их любопытство. Программа, полученная нами после прилета, была крайне неполной. Кроме экскурсии в Загорск и встречи с председателем Комитета по делам религии, в ней указаны были встречи с министрами юстиции, здравоохранения и внутренних дел. Программа не предусматривала встречу с шефом КГБ, маршалом Чебриковым, посещения лагеря в Потьме и прием у Михаила Горбачева.

Мы ушли от Сахаровых в час ночи. Роберт полностью потерял чувство времени, а я, который вдобавок весь вечер делал заметки и еще должен был все переводить с английского на русский и с русского на английский, чуть не заснул в такси.

В январе 1988 г. Андрей Дмитриевич уже начал появляться на экранах советского телевидения. Газета «Московские новости». напечатала его статью; официальная «Правда» вскользь сообщила о встрече Андрея Дмитриевича с Горбачевым.

Мне хотелось узнать, не изменилась ли точка зрения Андрея Дмитриевича на Горбачева после их первой личной встречи. Восемь месяцев тому назад Андрей Дмитриевич сказал мне, что, по его мнению, Горбачев — способный политик, знающий, чего он хочет достигнуть; пожалуй, он даже несколько циничен. Андрей Дмитриевич задумался, улыбнулся и добавил: «Я понимаю слово „циничный“ в самом хорошем смысле». После личной встречи с Горбачевым Андрей Дмитриевич не изменил своей положительной оценки: он питает к нему доверие, хотя Горбачев кажется ему несколько замкнутым он не говорит все, что думает. Андрей Дмитриевич задумался и добавил: «Для политика определенная замкнутость — не очень-то большой минус».

Андрей Дмитриевич рассказал мне очень подробно о своей встрече с Горбачевым. Совсем недавно (в январе 1988 г.) он был в Кремле, на заседании руководства «Фонда для выживания и развития человечества». Тот факт, что Андрея Дмитриевича сделали одним из директоров этого фонда, был для меня как бы личной сатисфакцией. Три года тому назад я опубликовал большую статью «Нильс Бор и Андрей Сахаров. Проблема выживания человечества в ядерный век». «Выживание человечества» нашло свое отражение и в названии кремлевского фонда. Тогда о Сахарове нельзя было в СССР еще говорить или же только в ругательном смысле. Отношение Андрея Дмитриевича к фонду несколько противоречивое: имеет ли он вообще смысл? Не будет ли он сам служить вроде драгоценного камня, украшающего дешевое ожерелье?

После окончания встречи Андрей Дмитриевич пошел попрощаться с Горбачевым и сказал ему о своем предложении, чтобы в будущем АЭС строились под землей. Горбачев ответил, что взгляды и предложения Сахарова всегда приветствуются, он может их посылать непосредственно ему или же правительству. «До сих пор я узнавал о ваших взглядах по вашим интервью западным журналистам. Это не самый продуктивный способ сношений — может быть, нам удастся найти в будущем более прямой путь», — добавил Горбачев.

Во вторник, 26 января 1988 г. я провел с Андреем Дмитриевичем и Еленой Георгиевной целый вечер. Жизнь течет своим чередом в маленькой кухоньке — и каждое посещение почти всегда начинается с ужина или чаепития. Домой к Сахаровым приходит много людей, — для многих из них сытная, теплая еда не была чем-то обыденным. Поздно вечером позвонил телефон. Андрей Дмитриевич долго и сердечно с кем-то говорил. Позвонивший, очевидно, хотел прийти в гости. Андрей Дмитриевич отвечал, что лучше было бы подождать две недели, что он сейчас слишком занят. Повесив трубку, он сказал мне, что это был его сын от первого брака. Я осознал тогда свою привилегированность и даже застыдился: столько времени я отнял у этих столь необыкновенных людей. Телефон звонил еще несколько раз. Звонил профессор Наум Мейман, которому, наконец, после десяти лет ожидания и отказов, разрешили уехать за границу. Звонил редактор журнала «Огонек», видевший Андрея Дмитриевича за день до того на спектакле «Высоцкий», и хотел, чтобы Андрей Дмитриевич написал рецензию. Андрей Дмитриевич отказывался, — он не подходит для этого. Звонил Сергей Ковалев, жаловался, что мы не хотим присоединить к нашей делегации пресс-клуб «Гласность». Андрей Дмитриевич выслушал нашу точку зрения и старался убедить Сергея, что существуют определенные нормы, а со мной потом обсуждал возможность пригласить хоть на одну из встреч представителей московской группы. После нескольких телефонных звонков мы условились, что Лариса Богораз, Сергей Ковалев и Лев Тимофеев придут к нам утром в гостиницу, на завтрак, и потом пойдут с нами на собрание так называемого «неофициального» комитета Федора Бурлацкого. Этот комитет был недавно создан в качестве советского варианта гражданских Хельсинских комитетов, существующих почти во всех странах Западной Европы.

— Разве разберешься с нашими диссидентами — они и из ничего способны создать проблемы, — сказала Елена Георгиевна. Это прозвучало добросердечно, почти по-матерински. Почти так же, как когда она записывала в мой блокнот имена политзаключенных, говоря при этом: «Уж скорее бы их всех освободили — у меня больше сил нет…»

Мне была понятна ее бесконечная усталость. Ведь заниматься долгие годы этой муравьиной и — на первый взгляд — бесперспективной деятельностью очень тяжело. Причем заниматься этим в течение 20 лет, в условиях советской жизни, под надзором КГБ, скрытых микрофонов и видеокамер, в горьковской ссылке, где не было телефона… И при этом все время быть готовым к тому, что в любую минуту может прийти полиция и конфисковать список, или же конфисковать последнюю версию научной рукописи… Нет, это было тяжелое время, причем оно продолжает быть не легким и сегодня, когда Андрей Дмитриевич находится в зените своей славы.»

Я стараюсь восстановить по своей записной книжке, отдельным пометкам, по записям на видео- и магнитофонной лентах, о чем мы говорили с Андреем Дмитриевичем и Еленой Георгиевной. Передо мной страничка из записной книжки. Опасаясь скрытых микрофонов я написал: «Мне удалось привезти два портативных компьютера. Кому их лучше всего передать?» Андрей Дмитриевич показал мою записку Елене Георгиевне и потом написал в ответ: «Сергею Ковалеву и Льву Тимофееву». Вслух он добавил: «Это будет, на мой взгляд, наиболее эффективное использование».

Примерно в полпервого ночи, когда я, отчасти под влиянием хорошего воспитания, отчасти из-за усталости, начал посматривать на часы, Елена Георгиевна сказала, что так легко они меня не отпустят. Я должен помочь им перенести письменный стол из маленькой квартиры на шестом этаже, которую Андрей Дмитриевич использовал как свой кабинет, в их квартиру, на седьмой этаж. К сожалению, не было никого, кто бы мог увековечить на пленке эту сцену: в час ночи мы с Андреем Дмитриевичем тащили вверх по лестнице письменный стол. Я опасался, не слишком ли это тяжело для пожилого академика, но Андрей Дмитриевич справился с этим без заметной одышки.

В записной книжке у меня сохранился список узников совести — членов советских Хельсинских групп, тщательно внесенный туда Еленой Георгиевной. Список постоянно меняется — в последнее время в основном сокращается. У некоторых имен стояли один или два вопросительных знака.

— Между ними — ряд обычных преступников, — добавила Елена Георгиевна. — Необходимо быть осторожным. Некоторые из них получили срок по параграфу 70 лишь в лагере, за какую-нибудь забастовку, демонстрацию, за контакты с настоящими политзаключенными.

Аналогичное утверждение я услышал на следующий день от исполняющего обязанности министра внутренних дел СССР.

Я стараюсь убедить Андрея Дмитриевича рассказать о том, что он перечувствовал в 1968 г. Он несколько растерян. Я задаю ему свои заранее заготовленные вопросы; однако, мне кажется, что Андрею Дмитриевичу нечего ответить.

— Я жил тогда очень изолированно. Я общался с крайне ограниченным кругом людей. Хотя я и слушал иностранные передачи, но у меня было очень мало информации о том, что происходило в Чехословакии. Из подлинных документов я видел только «2000 слов», которые я получил, кажется, от Медведева.

— От нас тогда хотели лишь одно: чтобы мы производили оружие. Они старались воспрепятствовать получению политической информации, кроме той, что печаталась в «Правде». Я получал лишь бюллетень ТАСС, но он посвящался главным образом стратегическим вопросам. Даже его нам не всегда давали.

— У меня тогда не было доступа к неофициальной информации…

— Существует определенная внутренняя связь между тем, что тогда происходило в Чехословакии и моей статьей «Рассуждения о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе».

Андрей Дмитриевич опять возвращается к моим вопросам и старается как можно точнее ответить на мой вопрос, повлияла ли как-то пражская весна на его политическое развитие и на написание выдающегося эссе.

— Непосредственного импульса от пражской весны не было. У меня тогда было слишком мало информации, и потом из-за моего личного характера…

Весной и летом 1968 г. Андрей Дмитриевич еще не был внутри диссидентского движения. Ему трудно сказать, какое событие из периода пражской весны произвело на него наибольшее впечатление. Он не задавал себе тогда вопроса, не приостановит ли Советский Союз своей военной силой этот чехословацкий эксперимент. Андрею Дмитриевичу, сделавшему в 1962 г. все, чтобы воспрепятствовать взрыву советской супербомбы, и в голову не пришло присоединиться к демонстрации против оккупации Чехословакии на Красной площади — он, кажется, даже не знал, что такая демонстрация готовится. Хотя оккупация Чехословакии потрясла его, он и в мыслях не собирался опубликовать тогда какой-нибудь протест или заявление.