Чтение онлайн

Затем я опускаю взгляд на колени и жду.

Если он еще раз попытается меня ударить, я перережу ему глотку.

Как раз в тот момент, когда тишина становится невыносимой, Киллиан встает. Я не поднимаю глаз, пока он забирает поднос с моих колен. Он отворачивается и делает шаг в сторону. Я начинаю дышать свободнее, но когда Киллиан снова поворачивается ко мне – кровь стынет в жилах.

Взяв меня за подбородок, он приподнимает мою голову и осматривает синяк на моей щеке, его взгляд и выражение лица непроницаемы. Затем он поворачивает мою голову в другую сторону и смотрит на шею.

Я сижу совершенно неподвижно, не вздрагивая и не отстраняясь, не смея даже дышать. Как муха, застывшая в янтаре.

— Болит?

Ты знаешь, что да, ублюдок.

Мой кивок почти незаметен, но он понимает.

— Значит, усвоила урок?

Этот низкий хриплый голос ничего не выдает, но я узнаю угрозу, когда слышу ее. Я его ненавижу, но соглашусь, если это избавит меня от повторных столкновений его кулаков с моей незащищенной плотью.

— Да.

Киллиан снова сжимает челюсти и выдыхает. Наверное, это просто мое воображение, но этот тихий выдох звучит как облегчение.

— Хорошо. Отдай мне осколок разбитой вазы, который лежит в твоем кармане.

Когда я подчиняюсь недостаточно быстро, он мягко добавляет: — Не заставляй меня повторять дважды.

Я достаю осколок хрусталя и кладу его на поднос – прямо в центр тарелки, где раньше была яичница – изо всех сил стараясь не выглядеть виноватой.

— Когда я вернусь, этот бардак должен быть убран. — Он смотрит на разбитую вазу, валяющуюся на полу, потом снова на меня. — И ты больше не будешь пытаться что-то от меня скрывать. Понятно?

Почему он так любезен?

— Да.

Киллиан изучает мое лицо. Видимо, найдя выражение достаточно покорным, он убирает руку с моего подбородка, разворачивается и молча уходит, тихо закрыв за собой дверь.

Ключ поворачивается в замке, и я остаюсь одна, гадая, что же я упускаю из виду.

Я повидала на своем веку немало психопатов, но такого – еще никогда не встречала.

В каюте нет ни телевизора, ни телефона, ни компьютера, читать тоже нечего, поэтому, собрав с пола все осколки хрусталя и выбросив их в мусорное ведро, я поддаюсь одолевающей меня усталости и засыпаю.

Мне снится Наз. Как он держит меня в своих сильных руках и тихо спрашивает: «Ты когда-нибудь думала о детях?»

Когда я просыпаюсь, мои щеки мокрые.

Прости. Мне так жаль. Пожалуйста, не ненавидь меня за это.

Стук в дверь раздается как раз в тот момент, когда я встаю. На этот раз Киллиан не утруждает себя предупреждением. Он просто входит, держа в руках стопку сложенной одежды.

Увидев мое лицо, он останавливается. Его губы сжимаются в тонкую линию. Брови хмурятся.

Полагаю, слезы обеспечат мне новую порцию побоев, поэтому я быстро провожу пальцами по щекам, чтобы вытереть слезы, и выпрямляюсь. Голова кажется такой легкой без волос, но в то же время непривычно обнаженной. Я нервно провожу рукой по затылку, ожидая, что он что-нибудь скажет. Ожидая следующего хода в нашей маленькой извращенной шахматной партии.

Бесшумный, как пантера, Киллиан медленно подходит к неубранной кровати.

Как такой огромный человек может быть таким тихим?

— Приведи себя в порядок и надень это, — он кладет одежду на матрас, затем поворачивается и смотрит на меня. — А потом поднимайся на главную палубу.

Я сдерживаюсь, чтобы не спросить «Зачем?», и просто киваю. Он уходит так же тихо, как и пришел, оставив дверь открытой.

Я смотрю в пустой коридор, не слыша ничего, кроме шума ветра, волн и собственного неровного сердцебиения. Это какое-то испытание? Я не знаю, но мне не по себе.

Возможно, в этом весь смысл. Держать меня в напряжении. Заставлять теряться в догадках. Разрушить мою защиту, чтобы он смог получить удовольствие, когда я оступлюсь, и он будет «вынужден» снова меня наказать.

Я закрываю дверь каюты, потом иду в ванную и запираю ее на замок, хотя знаю, что это самая ненадежная защита. Киллиан с его дурацкими бугрящимися мышцами мог бы выломать дверь одним движением руки.

Под струями душа я намыливаю тело и использую шампунь с ароматом лимона, затем смываю его, выключаю воду и вытираюсь толстым белым хлопковым полотенцем. В ящиках нет ни расчески, ни щетки, поэтому я расчесываю волосы пальцами. Короткая стрижка мне идет, даже несмотря на то, что волосы торчат во все стороны.

Я выгляжу как кто-то другой. Как женщина, у которой нет времени на такие пустяки, как красивая прическа, потому что она слишком сосредоточена на более важных вещах. На более смертоносных вещах.

— «Мне отмщение, и Аз воздам, — говорил Господь», — произношу я своему отражению, наблюдая, как сверкают мои глаза. — Но никто не говорил, что мы не можем Ему помогать.

Мне приходит в голову, что, возможно, я не совсем нормальная – сочетание физической и психологической травмы могло свести меня с ума, – но эта мысль меня почему-то не трогает. Что, вероятно, еще раз доказывает, мой мозг взял отпуск и я нахожусь в ментальной нейтральной зоне, но меня это не особо волнует.

В любом случае, там, куда я направляюсь, здравомыслие мне не понадобится.

Я одеваюсь, наношу крем с арникой на самые сильные синяки и поднимаюсь наверх.

При дневном свете я вижу, насколько по-настоящему роскошно это судно. Полированное дерево, сверкающие зеркала и мебель из белой кожи дополнены изысканными картинами и предметами искусства. Я поднимаюсь по изогнутой стеклянной лестнице и оказываюсь в большом главном салоне, с одной стороны которого находится медиазал и зона отдыха, а с другой – большая открытая залитая солнцем палуба.

Снаружи в шезлонге, наслаждаясь солнцем с бокалом шампанского в руке, сидит Рафаэль. Он с ног до головы одет в безупречный белый лен. Его лицо обращено вверх, глаза закрыты, и, хотя во всем остальном он выглядит абсолютно расслабленным, между его бровями залегла складка, как будто он думает о чем-то неприятном.

Должно быть, он почувствовал, что я стою там, потому что он поворачивает голову и открывает глаза. Увидев меня, Рафаэль напрягается, а его лицо белеет, словно ему дали пощечину.