Осиновая корона
Шрифт:
Этот выступ выгнулся и двинулся вверх. Травинки и вьюны осыпались; их стебли натягивались и рвались; мелькали тонкие нити корней. Так же зашевелился выступ у другого края пещеры, и зелёный бугор земли дальше — в глубине. Что-то огромное выбиралось из-под камней. Нет, не так: что-то огромное было самими камнями. И поднималось, неся на себе шиповник и маки, иссиня-лиловые кустики медуницы и задиристые пучки травы. Уна различила нечто вроде лапы — почти с неё всю длиной, — и узкие каменные борозды на ней, напоминающие когти. Потом — гигантское, раздавшееся вширь туловище, округлую голову, макушка которой подпирала свод пещеры, замшелые камушки-уши…
А после оно открыло глаза — конечно, зелёные, как и полагается глазам самой земли. Очень древние глаза. Настолько древние, что с одного взгляда Уна упала в них — как если бы её толкнули в спину, сбрасывая с горной вершины.
Каменные складки век опустились и вновь медленно поднялись: оно обозревало незваных гостей. Каменный нос, на котором буйно цвели ромашки, с хрустом подрагивал — оно принюхивалось. Зеркало Уны тоже хрустело, исходя трещинами — пьянело от обилия чар, древнее которых нет в Обетованном. Зелёных, прелых чар самой жизни — травы, воды и скал.
— М-медведь, — придушенно пробормотал лорд Ривэн, когда существо выпрямилось, заняв половину пещеры (впрочем, в темноте трудно было определить, где заканчивается это исполинское тело). Он побледнел и больше не рвался к выходу. — Побери меня Дарекра…
— Медведица, — поправил Шун-Ди. — Тим сказал — «она».
Лис фыркнул.
— И зачем ты вечно придираешься к словам, Шун-Ди-Го? Что-то мне подсказывает, что сейчас это не столь важно… — он бросил сумку с вещами на мох, тряхнул золотыми космами и поклонился, церемонно приложив руку к груди. — Здравствуй, о великий дух земли. Прости, что потревожили тебя. Если хочешь, мы немедленно удалимся.
Медведица не ответила. Со скрежетом повернула каменную голову, и зелёные лучи глаз осветили Тима. Тот поспешно застегнул все крючки на курточке — будто студент-первокурсник из Академии, впервые оказавшийся перед строгим профессором, — и подобрался, подрагивая острыми ушами в рыжем пуху. Он глядел на цветущую громаду медведицы с благоговением, как на великое чудо. А это что-нибудь да значит, учитывая, что для боуги чудеса — сплошная обыденность. Одна приручённая божья коровка чего стоит…
Уна вспомнила, как однажды, лепеча с лордом Ривэном (конечно, при переводческом посредничестве Шун-Ди), Тим признался, что мечтает встретить атури. Что они показываются боуги не более охотно, чем любым другим смертным, и что под Паакьярне до сих пор бытует поверье: если увидишь духа стихий — всю жизнь будешь счастлив.
Правда, когда медведица приоткрыла пасть, обнажив светло-серые, присыпанные налётом мха каменные клыки, Уна на миг усомнилась в своём везении.
— Кто вы?
Рокочущий голос, казалось, донёсся из недр пещеры — из древней плоти гор Райль. Уна чувствовала, как от зова этого голоса, магии и камней всё внутри неё исходит дрожью. Над ними возвышалась подлинная сила, подлинная древность, подлинная власть. Всё в прежней жизни — от вражды коронников с наместником Велдакиром до собственных надуманных и не совсем страданий — было незначительней и мельче. Раньше Уна думала, что такой трепет может охватить её только перед каким-нибудь великим произведением искусства — например, если когда-нибудь ей всё же удастся побывать в Кезорре и увидеть те невесомые храмы, воздушные дворцы, статуи из оживлённого резцом мрамора, о которых с упоением поют и рассказывают менестрели.
Лэфлиенн её переубедил. Здешнее море и горы, леса, степь и духи — всё это било по нервам ничуть не слабее любого людского творения.
Иней подлетел и сел на мох рядом с Уной — так его серебристый лоб с чешуйчатыми надбровными дугами доставал примерно до середины её бедра. Легко представить, каким крошечным видится этой медведице детёныш-Эсалтарре.
НАВЕРНОЕ, ВОПРОС БЫЛ К ТЕБЕ, — настойчиво намекнул Иней.
«Она смотрит на Тима».
ОН ОНЕМЕЛ ОТ СЧАСТЬЯ — ТЫ РАЗВЕ НЕ ВИДИШЬ? ОТВЕТЬ.
«Мне страшно».
И ЧТО ЖЕ? С ЛЮДЬМИ ТЕБЕ ТОЖЕ СТРАШНО РАЗГОВАРИВАТЬ, НО ТЫ ВЕДЬ КАК-ТО ЭТО ПРЕОДОЛЕВАЕШЬ.
«Люди — не бессмертные духи из камня».
ЭТО УЖ ТОЧНО. НИКАКОГО СРАВНЕНИЯ.
У Уны не было времени раздумывать над нелестным смыслом этого ответа, поскольку Лис выпрямился и сказал:
— Мы — просто путники, великий дух, и направляемся в лес Эсаллар, к древесным драконам.
Зелёные лучи метнулись к Лису. Что ж, он исполнил своё неизменное желание — обратил на себя внимание.
— Зачем? Эсалтарре из леса не любят гостей. Последним на моей памяти к ним приходил один из них… — медведица помедлила, словно припоминая имя, и с каменным скрежетом улеглась поудобнее; закачались стебельки цветов. — Да, точно. Цидиус. Он зашёл ко мне посоветоваться перед тем, как спуститься в лес, и после этого я снова спала… Много, много лун назад это было. После никто из будивших меня не ходил к древесным Эсалтарре.
Слишком много. От грохота этого голоса Уна ощутила боль в ушах; всё внутри с каждым словом по-прежнему потрясала магия — древняя, как сам мир, каменно-кровавая, не выразимая ни знаками, ни словами. Разве что песнями.
— Цидиус? Она сказала — Цидиус? — хрипло переспросил лорд Ривэн.
Шун-Ди кивнул.
— Вам знакомо это имя, милорд?
— Да уж, — лорд, хмыкнув, провёл ладонью по лицу. Даже в полумраке Уна видела, как он побледнел. — Более чем. Один из тауриллиан, изгнанных Альеном. Он выглядел как белый волк. В смысле, предпочитал выглядеть. Я хорошо помню его, но лучше бы не помнил.
— Изгнанных, — прогудела медведица. Уна вздрогнула: она понимает ти'аргский?… Но тут же посмеялась над собой: было бы странно, если бы духи-атури не понимали хоть какое-то из наречий мира. И для этого им совсем не нужно пить кроличью кровь, поднесённую оборотнями. — Да, правильно. Вновь изгнанных. Я больше не слышу их песен, не вижу их лиц… Давно, очень давно. Цидиус был здесь ещё до того, как Пустыня Смерти оградила их.
Значит, до того, как люди заточили бессмертных тауриллиан своей магией — а Индрис говорила, что случилось это около двух тысяч лет назад… Уна сглотнула ком в горле.
— Я Бергарот, — произнесла медведица. Имя было рычащим, большим и древним, как эти горы; Уна и без того чувствовала себя жалкой, немощной букашкой во время пути через них — как и раньше: в море, в степи кентавров, в лесу… Слишком огромным, прекрасным и сильным было всё это — такие красота и сила подавляли её человеческую сущность. Это било по её уверенности, и без того сходящей на нет. — Дух горной земли. Я храню это место и хочу знать, кто вы и зачем явились. Я вижу, что никто из вас не замыслил подлости. Но, быть может, вам вовсе не место в лесу Эсаллар, — медведица помолчала, шумно дыша; пучки травы на её боках вздымались и опадали. — И вы столь разные. Малыш-боуги, Эсалтарре с горячим дыханием, кентавр, лис-перевёртыш… Это необычно. А таких, как вы трое, я не видела ещё дольше, чем Цидиуса. Давно, очень давно.
Уна уже предчувствовала, как будет просыпаться по ночам от этого рокочуще-печального «давно, очень давно». Новая деталь в кошмарах.
— Это люди, о Бергарот, — сказал Лис, тайком поправляя повязку под рубашкой. Другую, на лбу, он уже не носил: ранка от копыта Лурия-Гонта почти зажила — лишь маленький шрам и синяк остались. Вот кому впору сражаться с рыцарями короля Хавальда. — Из смертных, покинувших эту землю. Они приплыли с востока, ибо им нужна помощь древесных Эсалтарре.
— Им всем? — прогудела медведица.