Чтение онлайн

Побезумствовать? О нет. Наместник был убеждён, что совершает один из самых разумных и взвешенных поступков в своей жизни. Что никогда не нашёл бы правителя лучше, чем Тэска — мудрее, опытнее, осмотрительнее… Безжалостнее. Что Тэска сможет подарить Ти'аргу то, что не смог он сам.

Свободу от Хавальда. Магию. Подлинные процветание и могущество, а не жалкую их подделку.

Наместник был уверен, что всё это так — но не мог ответить. Поэтому просто покачал головой.

— Веришь, что мне удастся разбить коронников? — Тэска неторопливо свернул свиток и помолчал. В тишине было слышно, как песок шуршит под беспокойной чёрной гадюкой. — Что ж, возможно. Но что потом, наместник? Хавальд ненавидит магию, а она у меня в крови. Боюсь, мы с ним не поладим.

Хавальд боится тебя, — попытался одним взглядом выразить наместник. Он не пойдёт против тебя, и магия вернётся без лишних жертв. В этом вся суть.

Глаза Тэски под чёрно-белыми прядями чёлки нырнули в зрачки наместника. Он отложил свиток и шагнул к подстилке.

— Тхэласса Си Аддульман. Так звучит моё имя на твоём языке, наместник.

Тхэласса… Будто свист ветра в ночном заснеженном лесу. Куда точнее, чем «Тэска». Хавальд всё-таки очень исказил его имя.

В последнее время наместник думал, что такие, как он, подобны заразной хвори: искажают всё, до чего дотягиваются.

— Исправь, — беззвучно выдавил он. Раскалывающая на куски боль опять затопила сознание; наместник прикусил губу. — Исправь, если хочешь.

— Не стоит, — оборотень хмыкнул, наклоняясь к нему. — В Академии меня знают под этим именем, пусть так и останется… Раз я буду править людьми, решать людям. Я слишком люблю их, чтобы навязывать свою волю, — это внезапное признание удивило наместника. Тхэласса отстранённо смотрел на его бледное, блестящее от испарины лицо. — Но всё же ты странный человек, наместник. Я давно догадался, что ты задумал нечто подобное, но, честно говоря, не предполагал, что у тебя хватит решимости довести до конца… Ты очень странный человек.

Ничего странного, хотел бы ответить наместник. Наоборот — зауряднее некуда.

Но в каком-то смысле — очень глубоко — это мнение полубарса ему польстило.

— Я хотел сообщить тебе ещё одну новость, — помолчав, сказал Тхэласса. — Вечером доставили письмо от твоих осведомителей из Хаэдрана. Там видели нескольких Отражений. Твои люди думают, что они собирают какие-то сведения, а не просто ищут учеников… Якобы крутятся вокруг ратуши и выглядят подозрительно.

Отражения… Что ж, возможно, они тоже чувствуют это. Ощущают приход перемен через свои зачарованные зеркала. Наместник был виноват перед ними — как виноват перед магией в целом. Перед свободой. Перед Ти'аргом.

Перед любовью. Ведь он никогда не любил.

А Тхэласса любит людей. Наверное, поэтому им было так непросто понять друг друга. Причудливо сходящиеся противоположности.

Интересно, тот Альен, которого упомянул оборотень — тот, кто спустя столько лет не стёрся из его памяти, — был магом?… Почему-то наместнику упорно казалось, что да.

Он качнул головой, показывая, что это уже не заботит его. Какие бы цели ни привели Отражений в Ти'арг — хоть сговор с коронниками, хоть поиск волшебников-учеников, — он не хотел их преследовать. Он и так слишком долго заставлял шиповник цвести в ту пору, когда тому полагается алеть ягодами. Хватит насилия.

— Сейчас, — вышептал наместник — вновь одними губами, — глядя в мраморные, овеянные древней магией черты. Черты, которые спустя миг могли покрыться густой чёрно-белой шерстью, изменить форму, как меняет её вещество под руками химика — или любая материя по воле чародея. Как высокое, взлелеянное в сердце чувство превращается в привычную обыденность, толкая к отчаянию и греху. Как жизнь становится смертью. Просто и естественно. — Тхэласса. Пожалуйста.

Оборотень прикрыл глаза; в их матовой черноте отражался огонёк лампы, преломляемый прозрачными гранями ящиков. Лицо его просветлело: ещё больше похож на доброго духа, ибо человек не может быть столь прекрасен. На доброго духа, в чьей крови — Хаос.

На доброго духа, приносящего избавление. В Ледяном Чертоге он вышел из темноты клетки, чтобы изменить жизнь наместника; в саду вышел из метели, чтобы спасти его; а теперь — из света, чтобы за руку вывести его на свободу.

Наместник почувствовал, что по щекам — вдоль канавок-морщин — катятся слёзы, и впервые в жизни это не вызывало стыд. Прошло то время, когда он считал любые слёзы слабостью. Прошло время, когда он был рабом.

Он ждал укола в сердце или зубов у горла. Он был готов ко всему — и всё мог принять с благодарностью, ибо боль просачивалась глубже, пресекая дыхание. Но вместо этого Тхэласса на миг отошёл к одному из ящиков; затуманенным болью слухом наместник уловил стук стеклянной крышки. А потом перед ним появилась узкая золотая мордочка с вертикальными щелями зрачков.

Он смотрел на змею, на её тонкое золотое тельце, переливающееся под светом, словно творение искусного ювелира. А змея смотрела на него — как и Тхэласса, без всякого выражения. Ленточкой мелькнул раздвоенный язык; тихий звук — то ли свист, то ли шипение — вторил кровавым хрипам в горле наместника, его надсадно колотящемуся сердцу. Тхэласса бережно, даже ласково, приложил ладонь к его шее.

— Сайкха, — произнёс он на языке, которого наместник не знал — на языке тех, в чьём теле живут две души. — Кусай.

Прохладная шершавая чешуя скользнула по коже наместника; он хватал ртом воздух, ожидая боли — сердце слабело, лёгкое распадалось, — но почти ничего не почувствовал. Две крошечных ранки-точки — вот и всё, что завтра найдут на теле. Сбежала змея: несчастный случай в лаборатории.

Он задышал ровнее, когда понял это. Покой снизошёл на него чернотой и золотом — беспредельный, подобно ночным небесам. Перед наместником лежало всё Мироздание, тысячи тысяч его дорог.

Он был свободен.

Фарис-Энт вошёл под купол листвы, и мир вокруг стал зелёным, точно виделся изнутри огромного изумруда. В листьях прихотливо дрожал и преломлялся свет; деревья обдавали тенью и свежестью. Они росли так плотно, что почти выстраивались в стену — и по этой стене уютно, по-домашнему сползал плющ. С плющом сплетались другие ползучие побеги: их мясистые глянцевитые стебли оплетали стволы до самых корней. Лес Эсаллар был спокоен: высился, как и века назад, под ясным солнцем, в окаймлённой горами чаше долины. Даже здесь, в сердце леса, слышался глухой грохот водопада и весёлый говорок пересекающей долину реки — будто двое кентавров, старик и мальчишка, обсуждают ливень в сезон дождей или спорят, всех ли овец мальчик пригнал в садалак.

Ещё Фарис-Энт слышал перекличку птиц и тихую возню насекомых. Мимо пролетела, трепеща прозрачными крыльями, пучеглазая стрекоза — должно быть, от родника, что бьёт неподалёку… Лес кишел звуками, но его главные обитатели — драконы — сейчас не давали о себе знать. Должно быть, потому, что уже получили главное: увели для переговоров Уну Тоури, человека-толмача с рисунками на руках, острослова-Двуликого, к которому так и липнут всяческие беды и увечья (кентавры гуникар сказали бы, неодобрительно качая головами: у него кривой Гирдиш), и того, кого эти трое называют лордом Ривэном — человека с лёгким нравом и взглядом, полным печальной зрелости. Несмотря на обильные шутки и забавную подвижность, Фарис сразу уловил в нём задатки философа: у кентавров на это чутьё. Если лорд Ривэн не сойдёт со своего пути Гирдиш, то скоро станет настоящим мыслителем — тем, кто способен понять и принять мир таким, каков он есть, без жалоб на его несовершенство и трудности. С Уной, конечно, отправился и серебристый Эсалтарре, удостоивший её своей привязанности. Малыш Тим, наглядевшись на драконов, ушёл бродить по лесу: похоже, он всё ещё не мог отойти от восхищения перед атури-медведицей — то бормотал стишки и считалки о медведях себе под нос, то щелчками пальчиков творил цветы и монетки, — и не был настроен на серьёзные переговоры.