Чтение онлайн

Иней подошёл к лапе Бергарот и уткнулся носом в покров травы и молочных кисточек тысячелистника. Медведица со скрежетом приподняла другую лапу — будто хотела приласкать дракона (Уна вздрогнула), — но потом, к счастью, передумала.

— Тебе сопутствует Эсалтарре, дочь Повелителя Хаоса, — в рычащем рокоте послышалась улыбка. — Едва ли он летал бы за той, чьи намерения бесчестны. Он покинул яйцо рядом с тобой?

— Не совсем, но мать завещала его этой смертной, о Бергарот, — патетично произнёс Лис. Уна чувствовала, что ему уже не терпится достать лиру и сочинить балладу об их беседе с медведицей. — Я не решился пойти против её воли.

Маленькое облачко пара, выпорхнув из пасти Инея, на миг пригнуло тысячелистник. Протестует, что Лис не сказал о его собственном желании остаться с Уной?…

— А кто отправил вас к Эсалтарре из леса?

— Мои старшие сородичи, — пискнул Тим и порозовел от благосклонного взгляда медведицы, точно счастливый влюблённый — так, что под румянцем исчезли веснушки. — Из-под холма Паакьярне.

— Паакьярне… — прогудела Бергарот. Иней уже бесцеремонно улёгся на склоне её мягкой замшелой лапы, свесив хвост. — Красивый холм на юге. Я помню запах и голос его сосен. Давно это было, очень давно. Значит, плуты-боуги направили вас к древесным Эсалтарре? Возможно, это верный совет: встарь они хранили знания о границах между мирами. Свобода Хаоса и его страсть к жизни была им ближе, чем иным. Они парили, не боясь его пламени… Но то было давно, очень давно. В ту пору эти земли были живее, а мы, их хранители — гораздо счастливее. Теперь же иссякает магия, уходят бессмертные, и постоянно клонит в сон… — медведица помолчала, глядя на Инея. Тот уже свернулся, как всегда сворачивался для сна, прикрыл янтарные глаза и явно собрался подремать на зелёном ложе. — Возможно, я и сама знаю, какой способ предложат вам древесные Эсалтарре. Есть один — самый надёжный. Но он жесток, как любая подобная магия. Обряд такой силы всегда требует жертвы.

— Чьей жертвы? — быстро спросил Лис.

— Не твоей, перевёртыш, — с долей насмешки отозвалась Бергарот. — И не той, на чей зов должен будет откликнуться Повелитель.

— Но тогда…

— Всему своё время, — в каменном голосе медведицы — до сих пор по-своему мелодичном — впервые послышалась суровость. Та же сдержанная суровость, что прозрачным ореолом окружала горбы здешних гор — особенно по ночам. — Вы узнаете всё сами, если они пожелают говорить с вами… А они наверняка пожелают. Среди вас я вижу одного с одержимым любовью сердцем. Такую любовь лесные Эсалтарре чуют издалека и на многое ради неё готовы.

Сначала Уна предположила, что Бергарот говорит о Шун-Ди. Сейчас, вот сейчас он начнёт краснеть и хвататься за чётки… Но вместо этого покраснел и потупился Фарис-Энт.

Да, его загадочная крылатая Возлюбленная и вправду может стать им подспорьем. Почему она раньше не задумалась о том, что и это высокое чувство можно использовать?…

— Как твоё имя, дочь Повелителя? — вдруг спросила Бергарот, великодушно не заставляя кентавра отвечать.

— Уна. Уна Тоури.

Зачем она прибавила «Тоури»? Будто мрачная история её рода имеет какое-то значение здесь, в зелёных пещерах запада.

Лис ухмыльнулся и прошептал:

— А где же «из Кинбралана»? Все жаждут услышать Ваш полный титул, миледи.

Уна не отреагировала на эту жалкую попытку укола. Бергарот — тоже.

— Подойди, Уна Тоури.

Приказу, отданному таким голосом, трудно было сопротивляться. Уна шагнула к цветущей, трепещущей от дыхания травы каменной массе; сияющие глаза Бергарот, не мигая, упирались в неё. Она вопросительно заглянула в них снизу вверх.

— Прикоснись ко мне.

Уна слегка опешила. Тим, услышав такое распоряжение, тихонько вздохнул — не то от зависти, не то от умиления — и, сорвав один из маков, подул на него; мак покрылся чёрными полосками, те за загнулись, вытянулись — и обратились в полупрозрачные паучьи лапки. Красные лепестки съёжились, опушились, и новоявленный паук бодро пополз к выходу из пещеры.

Как символично.

— Не бойся. Прикоснись.

Она снова подумала, что неправильно поняла. От каменной темноты впереди пахло зеленью и влагой; голубоватый огонёк едва разгонял мрак там, где должна была находиться грудь Бергарот. Уна сделала ещё один шажок, оказавшись почти в объятиях медведицы — между широких лап.

— Дотронься до меня, Уна Тоури, — в третий раз попросила-приказала Бергарот. Иней уже уснул, и не с кем было посоветоваться. Уна тщетно пыталась собраться с мыслями. Просто протянуть руку — и коснуться?…

Почему-то это казалось немыслимым кощунством. Примерно как ставить своё имя под словами, написанными кем-то другим, или целовать чужого возлюбленного.

Или носить в себе Хаос, осознавая, что какой-то части тебя это нравится. И что дело тут не столько в магии, сколько в чём-то другом.

— Ну же, — нетерпеливо прошипел Лис. — Сейчас не время не подчиняться.

Причём здесь неподчинение? Неужели он не понимает, что ей страшно?…

Ничего не бойся, — говорила ей Индрис. Но легче сказать, чем переступить невидимую черту. Уна заметила, что всё чаще многое в её жизни зависит от того самого шага — маленького, но бесповоротного. Она допустила его, например, с матерью, когда вытянула из неё признание с неумолимостью палача, или с Двуликими, в лесу — когда показала, что и сама обладает не одним лицом. И не допустила с Лисом.

Наверное.

Лорд Альен дотронулся бы. Он касался и чего-нибудь пострашнее, ведь так?

Эта мысль словно подтолкнула Уну в спину. Она положила ладонь на распластанное пятно мха — между двумя кустиками тысячелистника. Там, подо мхом, был холодный вздыбленный камень, а ещё глубже — медленно билось бессмертное сердце духа.

Уна зажмурилась. Свет и сила снизошли на неё — первозданные, пульсирующие соком и ростом. Магия из всего её существа потянулась к этому свету — отчаянно и бездумно, как дитя к матери, росток к солнцу; поток Силы властно смыл все препятствия, сомнения и вопросы, зудевшие внутри. Похожий восторг охватил её, когда она впервые коснулась сознания Инея — но там это был юный восторг, яркое, исполненное порывистой мощи мировидение дракона-детёныша. А теперь на Уну словно бесстрастно, со снисходительной ласковостью смотрело само время — армии, волны дней, один за другим улетавших в вечность.

Может, четвёрку богов люди тоже принесли отсюда, с земель запада? Может, говоря о богах, они имели в виду атури?…

И вдруг то, что она отвергала в себе — больное, жестокое, рвущее душу на части, накрепко связанное с силами роста, рождения и умирания, но не имеющее ничего общего с разумом и Порядком, — присмирело перед этой вечной бесстрастностью. И она увидела его горение, его право на жизнь — такое же, как у всего в Мироздании.

Синь глаз — терновые шипы — далёкая старая боль — смех водяного духа по имени Эоле, его отражение в сапфире на кулоне — «Ты совсем как та майтэ, но, возможно, будешь покрепче — хотелось бы! В любом случае, мне уже достаточно весело».

Уна выдохнула, открыла глаза и отняла ладонь от груди Бергарот. Кулон на шее горел алым — совсем как мак, сорванный для неё Лисом.

— Иди дальше, Уна Тоури, — проговорила медведица. — Если правда хочешь вернуть отца, соглашайся на любую цену. Иди, и найдёшь его. Зови, и он отзовётся.

Наместник не заметил, как началась метель. Она возникла будто бы не сверху, а снизу: жалкая белая труха, отторгнутая землёй. Мошки снега закрутились в подмороженном воздухе, ветер проник под плащ и длинную куртку, подбитую мехом. Корявые раскидистые вязы, дубки и липы, росшие в саду, исчезли за молочно-белой пеленой; пурга на миг затянула даже тот кусок блёклого неба, что мог видеть наместник.

Он остановился у куста сирени (точнее, помнил, что здесь растёт именно сирень — теперь куст превратился в растрёпанное шарообразное нечто), чтобы накинуть капюшон и прокашляться: глотнул ледяного воздуха, и горло сразу сдавил спазм. От кашля, как обычно, усилилась боль в боку. Зря он вышел на прогулку в сад — нужно было остаться в постели.

Раньше, когда днём или вечером выдавался свободный час (то есть крайне редко), наместник любил пройтись по саду резиденции — вне зависимости от времени года. Сад был маленьким, его план при разбивке обсуждался с наместником, так что расположение деревьев, кустов, скамеек и фонтанчиков он помнил наизусть. Но смотреть на них никогда не надоедало — почти как на змеек в лаборатории. Наместник прохаживался по узким аллеям — зелёным летом, золотисто-коричневым осенью или застывшим под белыми шапками зимой — и думал о делах. Постепенно мысли прояснялись, а к телу возвращалось умиротворение; к концу прогулки — примерно у кустов шиповника возле кованой ограды — наместник уже знал, как следует поступить в волнующем его положении. Приняв решение, он возвращался внутрь и потом чувствовал себя гораздо лучше, даже если приходилось работать допоздна.