Чтение онлайн

Я пришел в себя и, увидев Грюнберга. испортил ему вступление:

– Самочувствие хорошее, Лев Борисович!

Доктор хмыкнул.

– Уже понял, - он протянул стакан, - подкрепитесь.

Внутри было что-то вкусно-холодное, которое я с удовольствием выпил, после чего протянул заискивающе:

– Покурить бы.

– Угу. Водки, марафету и девочек.

– Ну, а чего! Все у вас есть. Спирту много, "дури" тоже, наверное, хватает - и порошком, и в ампулах. А девочек я видел - дохлого поднимут. Все бы вам прибедняться.

Лев опять хмыкнул и присел на кончик матраца.

– Вы, я вижу, исцеляетесь прямо на глазах.

– Служу трудовому народу!

– Не сомневаюсь, но хотелось бы направить вас на службу, таки, будучи уверенным...

– А что, у вас есть сомнения?

– Так, мелочи. К примеру, что там за чепуха о призраках детства?

– Все-таки нехороший вы человек, Лев Борисович. Спящего допрашивать. Это ж надо! Ну, мало чего покажется в темноте со страху. Мы все тогда хорошие были.

– Чч-ч-о-ррт, не получилось!
– доктор выругался, а оператор-манекен, вскочил с табурета и уставился на Грюнберга пуговичными глазами.
– Давай-ка, старлей, все начистоту.
– Лев Борисович щелкнул серебряным портсигаром с медведем на крышке, мы закурили, и я честно рассказал всю историю с Генкой, которую так и не вытравила из памяти докторова машина.

– На свете много, друг Горацио, такого, чего не снилось нашим мудрецам.
– Лев забарабанил пальцами.
– Ну, а сами вы, что думаете?

– Мы, материалисты, народ плечистый, не запугать нас силой нечистой.

– Тоже неплохо. Вижу, это происшествие особо вас не гнетет, лейтенант.

– Старший лейтенант. Я ведь вас фельдшером не называю.

– В каком смысле?

– Ну, это старая армейская шутка, что старший лейтенант значительно умнее просто лейтенанта.

– А, ну да. Получается логическая цепочка... Скажите, а подполковник значительно умнее старшего лейтенанта?

– Дистанции огромного размера.

– Вот и слушайте тогда со всей серьезностью. Ваш случай, хотя и редкое, но встречающееся массовое помрачение сознания. Возможно под действием галлюциногенного газа. К тому же организм, ослабевший без полноценного отдыха и питания. Как следствие - ураганное расстройство деятельности некоторых долей головного мозга. Вы меня понимаете?

– Честно говоря, не очень.

– Плохо!

Доктор опечалился, но радикальных мер принимать не стал.

– Бехтерев не помог, попробуем Осипова, - непонятно произнес Лев Борисович, и вскоре меня определили в общую палату, разрешив прогулки на свежем воздухе в парке, единственном из уцелевших свидетельств былой гордости научного учреждения.

В клинике было раньше три смежных здания, шикарный вестибюль, отделанный голубоватой кафельной плиткой, тенистую аллею, начинающуюся сразу от ворот и теряющуюся далеко внизу около фонтанов. Три года назад заложили отдельный корпус.

В пыльной украинской степи копали мергель и жгли его в огненных печах полуголые хохлы. Строгали дерево чумазые казанские татары. Уральский мастеровой, выдыхая похмельное дымье, катал железо на арматурную сталь. Армяне слали красный туф, туркмены - ковры, из Омска пригнали несколько вагонов розоватого кедра для спецзаказовской мебели. Сотни людей тысячи часов строили этот дом. Еще больше народу давало на строительство энергию, выращивали хлеб и ткали одежду строителям. Как в углы древних замков дали в жертву шахтера заваленного породой, ЗК, убитого рухнувшим деревом, колхозника из-под Воронежа, подорвавшего здоровье на заготовках и не довезенного фельдшером до больницы. Инженер-инспектор, могучий спец, не дал краснооктябрьским погонщикам подсунуть быструю халтурку к 23-й годовщине Революции - поехал бедолажный строить комбинат за полярным кругом... А здание вышло надежное и красивое.

Потом резали красную ленточку и трясли друг другу ладони под первомайский оркестр. Фотограф слепил магнием улыбающиеся лица, и было всем светло и радостно, будто сама душа надела белый парусиновый костюм. Разместили по кабинетам оборудование, развели в покои пациентов и уже скоро будущее светило науки Грюнберг доказало возможность лечения отдельных случаев шизофрении низкочастотным генератором.

Доказательства были получены как раз в том корпусе, что улыбается сейчас обугленными провалами окон. Грюнберг, ученик самого Корсакова, смущаясь, присел за стол зама психотерапии, а среди ахающих медсестер и протирающих пенсне коллег ползали слухи о близкой докторской. Правда, сам Лев Борисович думал о своей диссертации меньше многих других. Нет, конечно, "доктор медицины Грюнберг" звучит гордо. Папа был бы доволен "стагшеньким". Но генератор! Эта чудесная машина! Шесть лет в Ленинградском медицинском, ординатура, бесконечные дни за рабочим столом, лекции Брюханова и Молочкова, переводные статьи... Труд. Адский труд! Но это уж охота пуще неволи.

Работа должна была полностью завершиться согласно расчету к августу. Но вместо докторского свидетельства Грюнберг получил гимнастерку со шпалой военврача и пошел на фронт. Война не любит мечтателей, зато очень быстро их учит. За две недели в полевом госпитале, Лев Борисович узнал больше, чем за три семестра в Альма-матер.

Вернувшись в Город, он застал на месте нового корпуса большую воронку от авиабомбы и груду битых камней. И все. За один миг дело всей жизни было уничтожено. Истории болезней и материалы на диссертацию сгорели, пациенты частью погибли, частью разбежались и сгинули, а неэвакуированный персонал призвали.

Как так? За один миг разрушить то, что строилось многими столь долго! Всего десяток секунд и бомбы из отсека "юнкера", ведомого каким-нибудь Паулем фон дер Хером, отделившись от самолета, достигли земли. И нет больше прекрасного светлого здания и чудесной машины, возвращающей людям то, что порой дороже жизни, - самое себя. А этот фон дер Гад, лет двадцати, доброго ничего не сделавший в жизни, лег на обратный курс, насвистывая "Розамунду". Сволочь!

– Даже не сволочь. Я слов таких не могу подобрать, Андрей, - волновался Грюнберг, допивая воду из графина, стоящего у изголовья моей кровати.
– Они прозвали себя высшей расой. Но высший ли это идеал? Пример другим народам? А чему другие могут у них обучиться? Да и многих, наверное, не будет, если они победят.

– Ну, это уж хрен им, товарищ военврач. Еще три месяца - и начнется зима. Опять в наступление пойдем. Даст бог, очухаемся, и уж когда в Германию придем... По камешку ихние города раскатаем.

– Наверное, вы правы, Андрей. Они опухоль человечества, а опухоль надо вырезать. Все гнусное и мерзкое, чего должен стыдиться человек, они держат как знамя. И как оружие. Стариков, детей убивают, раненых... Знаете... Привезли машину, всю в дырках от пуль. На боку огромный красный крест тоже в дырках. Раненый, молодой совсем, и друг его, глухой от контузии, трясет меня и кричит: "Мы в разведке были, а Федька их гранатой! Положил сразу трех".
– А Федор этот - пацан лет шестнадцати. Коневский была его фамилия... пневматоракс... я свидетельство подписывал... Господи, как я их всех ненавижу...

– Вы были в ополчении?

– Да, вторая дивизия.
– Грюнберг помял "беломорину" и долго смотрел в зарешеченное окно.
– У нас там разные люди были. Много. Артисты, фрезеровщики, портные, даже один специалист по хеттским иероглифам. А военных почти не было.

– Военные остались на полях между Каунасом и Нарвой. Не надо так, Лев Борисович.

– Я не обвиняю, упаси бог. Но как же так вышло, что наша самая сильная в мире армия откатилась аж на окраины Питера. Немцы ведь почти в самом городе были.

– Вот именно: почти. Почти вошли, почти соединились с финнами, почти осадой задушили. Только где сейчас эти немцы?

– Известно где. В трех-четырех километра на юг от Кировского завода окопались.

– Нет. Те немцы сейчас в земле гниют. И до окопавшихся доберемся, будь уверен.

– А когда, Андрей? Второй блокадной зимы люди не перенесут. В том декабре мы по восьми тысяч в день теряли. На чем люди будут держаться?

– Вы держитесь?

– Я солдат и давал присягу. Ленинградскую.