Чтение онлайн

Поправлялся я быстро. Вставать, правда, не разрешали, но можно было слушать радио, читать и разговаривать с персоналом. Вскоре пожаловал доктор Лев Борисович, оказавшийся начмедом госпиталя.

– Здравствуйте, больной. Как самочувствие?

– Ничего, вроде, только голова гудит.

– Тогда будем знакомиться. Кандидат медицины Грюнберг.

– Командир Красной Армии Саблин.

– Очень замечательно. Жалобы есть?

– Есть. Перестаньте колоть всякую дрянь, у меня от нее скоро зеленые черти будут на голове плясать. И еще я пить хочу все время.

Лев этот, так и вцепился, будто снимая взглядом кожу слой за слоем. Надо, пожалуй, говорить осторожно. Доктор-то он доктор, да вот каких наук? Если тех, что копаются в мозгах у квартирантов Фореля*, тогда лучше промолчать иной раз.

– Нехорошо как-то, знаете, товарищ доктор. Лучше морфий тыкайте.

– Зачем? У вас зависимость?

– Нет у меня зависимости. Только я не первый раз на койке валяюсь и знаю для чего такие бомбы вкалывают. У меня что, ожог? Или множественные осколочные?

– У вас, дружище, острый сердечный приступ и ничего более.

– Интересно. Никогда на "мотор" не жаловался.

– Ну... х... Когда-нибудь все в первый раз... Вы сами-то, как себя ощущаете. Не потерялись во времени и пространстве?

– Да нормально... Только...

– Только, что?

А палата сия не в пример обычным госпитальным. Там сиделку дозовись еще, а у этих торчит рядом, как дежурный "на тумбочке". Нет, здесь что-то не то, надо запускать "дурня", тем более, что Грюнберг всё время выспрашивает о моих приятелях из подвала.

* Одна из психиатрических больниц Ленинграда.

– Понимаете, в той заварухе темень была кругом и устали все. Я лично уже мало чего соображал - три дня почти без сна. Тут еще молнии эти... Кругом все бегают, как идиоты, стрельба, суматоха. Взорвал, как приказывали, и сознание вон.

Я сгрузил эту чушь на Грюнберга, а он ничего, слушает. Вот только показался мне в его глазах огонек надежды на что-то. Показался и стал таять. Лев прослушал версию до конца, и сказал удручающе весело:

– Ну, вот и славно. Лежите, набирайте здоровья и сил, а если что припомните еще, прошу звать без стеснения.

– Я бы, если честно, и не вспоминал ничего.

Доктор обнадеживающе похлопал мою руку.

– И правильно. Мне самому такое было - устал так, что рук не видно. Резал себе, потом хлоп, и уже на топчане в палатке. Оказывается, унесли. Заснул с ланцетом в руках.
– Он еще раз утешил: - А вас мы быстренько подновим. Процедурки, режим, питание. Через неделю хоть в кино, хоть на выставку!

Утром следующего дня санитары вкатили в комнату сверкающий никелем шкаф. Его поставили возле кровати и сонный техник, щелкнув кнопками, безлико доложил кому-то невидимому: "все готово". После этого вытер суконкой приборное стекло и устроился рядом на стульчике налаживать рулоны бумаги. Медсестра, не та, что обычно, а другая, принялась хлопотать возле меня, закрепляя, где только можно, синие проводки. При этом она ласково уговаривала то "поднять ножку", то "опустить ручку", то немножко потерпеть, потому что будет "немножко холодно". Весьма походила эта мадам на хозяйку, задумавшую отравить беременную кошку. Наконец, молодуха убралась, невзначай зацепив меня грудями по животу.

Я лежал запутанный проводками, будто гусеница в коконе. Что теперь со мной будут делать? Электротерапия что ли? А если не рассчитают, или пойдет что не так? Госпиталь явно режимный - спишут, как непредвиденные потери, и пропал безвестно. Ни письма отправить, ни лица родного увидать. Впрочем, лицо появилось. Хоть и знакомое, но вовсе не родное.

– Здравствуйте, Лев Борисович.

– Здравствуйте-здравствуйте, Саблин. Как самочувствие?

– Порядок! Можно выписывать.

– Рано, дружище, рано. Вот полный курс лечения пройдем, тогда и можно будет.

– Доктор, может, вы клизму лучше пропишете или микстуру какую-нибудь. А то больно уж этот "мойдодыр" на машину ужасов смахивает.

– Орловского* читали? Похвально. С выдумкой был товарищ. А прибора этого бояться вовсе не нужно. Обычная модель.
– Грюнберг похлопал боковину шкафчика, и тот угрожающе загудел.
– Погружает пациента в состояние глубокого здорового сна.

– И что, даже больно не будет?

– Больно не будет.

Доктор стал возиться с крохотными рычагами, переключал мигающие лампочки и между делом трепался на разные отвлеченные темы. Вспоминал Лев истории из практики,

спрашивал, чем лучше драить пуговицы, под секретом рассказал, что на меня будто бы "запала" медсестричка Люся, попросившая даже забрать ее с дежурств в моей палате, "ибо нет никаких уже сил".

Поддерживая беседу под успокаивающее гудение машины, я боролся с меховыми котами, настойчиво закрывающими глаза. Грюнберг хохотал и просил не спать, пока он не

запустит механизм - получится, что машина сна вроде как без надобности и он, Грюнберг, будет опозорен и посрамлен.

* Владимир Орловский - советский писатель-фантаст, известный в 1920-е годы.

Соглашаясь, я устраивался поудобнее и вспоминал по его просьбе что-нибудь бодрящее: бомбежку, отоварившую наш поезд под Ригой, ближний бой, из которого запомнилось только одно: штык воткнулся неожиданно легко, и я перелетел через того немца, выпустив из рук винтовку. Вспоминал и зимние радости блокадного Питера, добрую треть жителей которого можно печатать в жития святых.

Лев изредка наклонялся к машине, на миг умолкая, затем опять трещал или недоверчиво выпытывал про Геньку Сыча.

Чепуха этот ящик-гипнотизер. Еле-еле удалось не заснуть до обещанного доктором сигнала. И проваливаясь под щелканье механических зубчиков, я подумал, что уже не помню, как звали того веселого командира танка с нелепым якорем на башне. Его машина появилась на берегу, когда из всего упредзаслона, осталось живыми человек десять, и до самого Питера не было ни единой нашей части...

Забытье не было сном. Щелкали ключами минуты, проносились, механически постукивая никелем, секунды и кто-то бесчеловечно копался в мозгу, подобно старьевщику: забирая приглянувшееся и брезгливо откидывая ненужное. Иногда звенели серебряные колокольчики. Сразу тысячами. Выбивали они какую-то сложную мелодию, и все делалось красным. Один раз я проснулся. Рядом с электрическим комодом по-прежнему сидел безликий оператор, но лицо его теперь било тревогу. Он держал развернутый пергамент бумаги, что-то втолковывая доктору. Опять зазвенело красным, и волны унесли меня прочь из комнаты.