Чтение онлайн

Она помнила себя там в своем истинном обличье. Величественный шестикрылый серафим, чье само дыхание рождало новые созвездия в пустоте, а каждое движение пальцев упорядочивало хаос. Она помнила своих братьев и сестер, колоссальных существ из чистой энергии, чьи голоса, сливаясь в единую вечную песнь творения, поддерживали существование самой материи. Там не существовало разделяющего «я», не было эго и личных амбиций. Было только вечное, блаженное «мы» и бесконечный, всепроникающий свет изначального источника.

Затем из нижних, грубых и неоформленных миров, где только-только начинала зарождаться тяжелая материя, пришел зов. Это был мучительный, протяжный плач самой земли, страдающей от первобытного хаоса и натиска энтропии. Лириэль была самой любопытной, самой сострадательной и чувствительной из всех серафимов. Она, вопреки осторожности старших, добровольно вызвалась спуститься вниз, чтобы принести искру порядка в этот рождающийся мир.

— Помни наше предупреждение, Лириэль, — пели ей тогда братья, и в этом небесном пении уже тогда отчетливо слышалась горькая печаль предчувствия. — Материя, субстанция коварная и липкая. Она пачкает не только твои сияющие крылья, но и самые чистые помыслы. Не давай тяжести земли опутать твое сердце, не позволяй смертным страстям заглушить наш голос, иначе ты никогда не сможешь вернуться в чертоги света.

Она спустилась в мир, который многие тысячелетия спустя люди назовут землей. В те времена это были дикие, необузданные, но невыносимо прекрасные просторы, полные первозданной магии. И именно там она встретила Его. В ее памяти его имя все еще звучало как Ариэль, первый великий правитель людей, чьи глаза светились не магическим даром, а бездонными, человеческими амбициями. Он не был злым или порочным изначально. Он был всего лишь испуганным, смертным существом, которое больше всего на свете хотело защитить свой народ от вечного холода, голода и тьмы.

Лириэль полюбила его той безрассудной и тотальной любовью, на которую способны только высшие существа, не знающие предательства. Эта любовь стала ее первым осознанным нарушением великого баланса. Она начала бесконтрольно отдавать людям свои сакральные знания, свою чистую энергию, свою божественную сущность.

Она учила их строить нерушимые города, лечить неизлечимые болезни и созидать искусство из пустоты. Но чем больше она давала человечеству, тем больше и жаднее они требовали. Ариэль, поначалу искренне благодарный и смиренный, со временем начал тяготиться ее недосягаемым величием. Рядом с ней он, великий царь, всегда чувствовал себя лишь маленьким, тленным и ничтожным человеком, чья жизнь лишь миг по сравнению с ее вечностью. Его любовь медленно, но верно переродилась в черную зависть, а зависть в безумную жажду окончательного обладания ее силой.

— Ты не можешь принадлежать небесам, Лириэль, — шептал он ей в ту последнюю, роковую ночь, когда луна окрасилась в багровый цвет. — Твой свет слишком велик и прекрасен для одного лишь созерцания. Ты должна принадлежать нам. Всем нам. Навсегда.

Лириэль в мельчайших деталях помнила странный, терпкий вкус того вина, в которое по приказу Ариэля был подмешан яд из корней черного терновника. Единственного растения в мире, рожденного из слез самой земли и способного усыпить божественную сущность. Она помнила, как неестественно тяжелели ее крылья, как золотой голос Ариэля становился все тише и призрачнее, пока окончательно не сменился сухим, торжествующим шепотом жрецов, окруживших ее ложе.

А затем пришла боль. Та самая, от которой нет спасения ни в одном из миров. На арене в настоящем Лириэль закричала так, что этот звук, полный первобытной агонии, физически эхом отозвался в душах всех присутствующих адептов. В ее памяти вновь, с пугающей яркостью, возник тот чудовищный момент, когда Ариэль, ее возлюбленный, ее единственный смысл пребывания на земле, собственноручно, дрожащими руками вонзил зазубренный клинок из солнечного камня в самое основание ее левого крыла. Она видела его лицо в этот миг. Оно не было искажено ненавистью, оно было застывшим в фанатичном, безумном убеждении, что он совершает этот акт жестокости ради высшего блага и процветания своего народа.

Один за другим, ее сияющие крылья методично срезали с ее содрогающейся спины. Каждое перо, кропотливо сотканное из звездного света и музыки сфер, мгновенно гасло в жадных руках жрецов, под воздействием их грубой магии превращаясь в твердые, холодные и пульсирующие кристаллы. Лириэль физически чувствовала, как с каждым отделенным крылом из нее безвозвратно уходит не только божественная мощь, но и само право называться серафимом.

Она стремительно становилась тяжелой, смертной, привязанной к этой грешной земле кровью, болью и земным притяжением. Когда последнее, шестое крыло было отделено от ее израненного тела, она больше не излучала сияния. Она была лишь измученной, окровавленной женщиной, брошенной на холодные плиты мрамора.

— Прости нас, Лириэль, если сможешь, — произнес Ариэль, не смея смотреть ей в глаза и жадно прижимая к груди окровавленные трофеи. — Но с твоей украденной силой мы сами станем богами этого мира. А ты... ты слишком чиста и свята для того, чтобы жить среди нас, оскверненных.

Но они не просто ограбили и изгнали ее. Они совершили древний, запретный обряд окончательного отречения. Обескровленное и лишенное памяти тело Лириэль было сброшено в бездну, в тот самый пространственный разлом между мирами, который образовался в результате самого акта осквернения божественной сущности. Она падала целую вечность. Падала сквозь бесчисленные слои реальности, теряя крупицы своей памяти, теряя свое имя, медленно превращаясь в ту самую пустую, бессмысленную оболочку, которой ее найдут в грязи нижних миров.

Ее падение в глубины ада не было актом божественного правосудия или наказанием за грехи. Это было прямое, неизбежное следствие коллективного предательства людей. Она была серафимом, которого само человечество насильственно превратило в демона, просто чтобы оправдать свою кражу и свое право на ее магию.

Валлакс, физически чувствуя ее полное погружение в эти кошмарные воспоминания, на арене оскалился в торжествующей, жуткой гримасе. Его черный облик увеличился в размерах, поглощая остатки света.

— Вспомни все! Вспомни каждое движение ножа! Вспомни, как твой обожаемый лично резал твою живую плоть, захлебываясь от жадности! Вспомни их потные руки и бегающие глаза! Зачем, во имя всех чертей, ты продолжаешь сражаться за их никчемных, таких же лживых потомков? Они носят в себе ту же самую отравленную кровь предателей! Они обычные воры, веками живущие и процветающие только за счет твоего бесконечного страдания! Отдайся своей законной ярости, Лириэль! Стань падшим серафимом по-настоящему, прими свою тьму, и мы вместе сожжем этот проклятый мир до самого основания!

Лириэль, все еще глубоко нанизанная на его черный меч, медленно, с нечеловеческим усилием подняла голову. Из ее глаз, ставших теперь абсолютно прозрачными, непрерывным потоком текли слезы, но это не были слезы слабости или боли. Это были слезы великого, окончательного очищения. Сквозь пелену тысячелетий она наконец увидела кристальную правду своего падения.

Да, ее предали самым гнусным образом. Да, ее обворовали, унизили и швырнули во тьму на растерзание демонам. Но именно там, в самой невыносимой, ледяной глубине бездны, она познала ту истину, которую никогда бы не смогли постичь ее сияющие, бесстрастные братья в заоблачных небесах. Она познала истинную, запредельную ценность безусловного прощения.