Чтение онлайн

В зале раздались редкие хлопки.

– Вы опять упомянули Россию, – создавалось ощущение, что своими подобными фразами оппоненты стараются надавить на Альбена больше как на человека, нежели на политика. Политиком он был отменным, но его можно было слегка принизить как человека.

– Я упоминаю Россию только из-за того, что история этой страны полна кровавых переворотов и политических интриг. Как говорят историки, «Россия – главный эксперт мира по части революций», – заявил Альбен, скрестив руки. – Эта страна пережила многое. Так, может, нам пора учиться на чужих ошибках, а не ждать, пока у нас случится нечто подобное и снесет на своем пути все и вся?

Альбен выстоял. Даже на каверзные вопросы он отвечал спокойно и сдержанно, хотя, возможно, и хотел заявить что-нибудь такое же колкое. Теледебаты длились около трех часов. Но, подводя итог, можно было сказать, что «Объединение» в лице Альбена их выиграло.

Порядком уставший фон Дитрих в сопровождении Герберта возвращался домой. Каким-то образом ему удалось уговорить коллегу пройтись с ним пешком. Мюллер же таким уставшим не был. Наоборот, энергии у него было предостаточно.

– Нет, вы только посмотрите, что они вытворяют! Мы обсуждаем высокую политику, а они придираются к вашим фразам, причем задают абсолютно не связанные с темой вопросы! – жестикулируя, возмущался Герберт. В моменты крайней необходимости вся его тихость и скромность пропадала, являя миру сильного и уверенного в себе человека. – Они пытались обвинить вас в пособничестве террористам! Это же оскорбительно!

– Здесь нет ничего сверхъестественного: это политика, а здесь свои грязные методы. Вам ли не знать, – спокойно отреагировал Альбен. – Мало ли, как бы я ответил.

– Вы молодец, что отреагировали спокойно, – похвалил коллегу Герберт. – Я бы не выдержал. Я слишком легко поддаюсь на провокации.

– Люди разные, – только и сказал Альбен.

Повисла небольшая пауза, когда Мюллер заявил:

– Мне кажется, вы этот раунд выиграли.

– Я? – переспросил Альбен. – Не я, мы. Все мы. Все «Объединение». Может быть, вы и правы насчет победы.

– Я уверен. Народ нас поддерживает. Вы же видели это сами, – продолжил Герберт.

Альбен ничего не ответил – только развел руками. Выйдя на оживленную площадь, фон Дитрих поднял повыше воротник плаща и слегка растрепал волосы, а Герберт опустил козырек кепи. Без сопровождения телохранителей и без каких-либо опознавательных знаков им как-то удавалось затеряться в толпе и не привлекать особого внимания. Однако Альбен частенько ловил на себе взгляды прохожих и слышал их тихое перешептывание. Герберт прекрасно понимал состояние Альбена: хоть сам Мюллер и являлся посредственной политической фигурой, он был так же известен широкому обществу, поэтому порой также страдал от избыточного внимания к своей персоне.

– Мне кажется, или нас даже так узнали? – тихо спросил Герберт.

– Не вам одному так кажется, – ответил Альбен. С этого момента он пообещал себе надевать шапку-ушанку, подаренную Хенселем, каждый раз при выходе из дома.

Наконец, они преодолели площадь и вновь углубились в тихие, полупустынные вечерние улочки Берлина. Однако на некоторой части пути Альбен вдруг почувствовал себя крайне некомфортно. Он чувствовал себя так, как обычно чувствуют себя ученики, разгуливающие по школе во время уроков: главное, чтобы не поймали. У Альбена было подобное ощущение. Ему казалось, что за ним следят, причем очень настойчиво. Поэтому он слегка ускорил шаг. Герберт неотрывно следовал за ним. Однако и он уловил странную перемену, особенно в лице Альбена: напряженный взгляд блуждал из стороны в сторону, будто что-то высматривая.

– Что-то не так? – поинтересовался Мюллер.

Альбен не ответил. Он обернулся. За ними не было никого. Только человек в плаще, постояв несколько секунд у магазина, направился в обратную сторону.

– Нет. Ничего, – ответил Альбен и продолжил движение.

– И что же это все-таки было? – не унимался Мюллер, которого всегда удивляли резкие перемены в лице Альбена.

– Ничего особенного, – спокойно повторил фон Дитрих. – Просто мне вдруг показалось, что за нами следят.

Герберт рассмеялся.

– Мы и так на виду, за нами следить не надо, – заявил он. – У вас паранойя. Мания преследования.

Альбен слегка кивнул головой:

– Возможно, это следствие постоянной работы «под прицелом».

– Под прицелом фотокамер, – уточнил Герберт. – В таком случаем, не вы один этим страдаете.

Так, разговаривая ни о чем, они продолжали движение, пока не дошли до дома на набережной канала, где проживал Герберт. Пожелав коллеге действительно спокойной ночи после такого тяжелого дня, Альбен направился дальше, на Александерплац, уже в гордом одиночестве.

На самом деле, это был далеко не первый раз, когда Альбену казалось, что за ним следят. Это странное чувство периодически посещало его даже в офисе. Как будто кто-то или что-то следит за каждым его шагом, каждым действием. Причем эта слежка распространялась, похоже, не только на него, но и на все «Объединение», как думал Альбен. Он начинал опасаться, как бы его деятельность не сказалась на всей партия отрицательно. Но Альбен предпочитал думать, что это всего лишь необоснованная паранойя. Убеждая себя в этом, он не заметил, когда достиг площади с Мировыми Часами, или, как их еще называли, Календарем. Он снова был дома. Существовало два места, где Альбен чувствовал себя совершенно спокойно и мог ничего не опасаться: его квартира на Александерплац и особняк его родителей под Кельном. Иных вариантов не было, однако и здесь было одно исключение из правил: Альбен чувствовал себя так же спокойно в обществе своего друга Хенселя. Странная аура писателя захлестывала окружающих необъяснимым оптимизмом и энергией, а Альбен был как раз тем человеком, которому этой энергии, как правило, не хватало.

Фон Дитрих опустился в кресло в гостиной и вытянул ноги. Наконец-то он был дома. Он прикрыл глаза, когда зазвонил его телефон. Альбен уже догадывался, кто именно звонит, и его догадки оправдались.

– Смотрел прямой эфир. Ты был неподражаем! – сразу же похвалил друга Хенсель. – Ловко ты их! Особенно с вопросами. Коллега твой, видно было, тут же забеспокоился, а ты спокойно все воспринял. Поздравляю!

– С чем? – переспросил Альбен устало. – Мне кажется, равно еще кого-то с чем-то поздравлять. Еще неделя пройдет, прежде чем мы узнаем, кто же победил. На этой неделе будут проходить слушания по этому вопросу, так что самое ответственное еще впереди.

– Только ты там, смотри, не напрягайся слишком! А то так ведь доведешь себя до изнеможения, а мне тебя из этого всего вытаскивать, – заботливо предупредил Лебнир.

– Хорошо, не буду, – ответил Альбен с улыбкой на губах.

– Ну, ладно, не буду тебя больше тормошить: ты и так уже уставший, – рассудил Хенсель. – Иди, отсыпайся, герой.

С этими словами Хенсель положил трубку. Альбен вздохнул и улыбнулся. И снова он возвращался к вопросу о заботе Хенселя о нем и о заботе Альбена о Хенселе. Фон Дитрих не мог вспомнить ни одного случая, кроме как в университете, чтобы он говорил другу подобное, и именно за это Альбен себя часто ругал.

Фон Дитрих окинул взглядом комнату. Первое, что теперь бросалось в глаза, – куколка-матрешка, стоящая на полке чуть поодаль от «проклятых шариков» Ньютона. Порой Альбен сравнивал людей с матрешками, причем и самого себя тоже. Матрешку можно открыть – там будет еще одна, потом еще одна. Так и с людьми: ты начинаешь «открывать» их, копаться в их жизни, а там оказываются тайны прошлого, за ними еще одни, потом еще одни. Только в отличие от матрешки, у человека может быть бесконечное множество тайн. Даже у Альбена. Конечно, фон Дитриху скрывать особо было нечего, но и у него были свои скелеты в шкафу, о которых не знал никто, даже Хенсель.