Чтение онлайн

Так происходило со многими шебишами. Родители Рэмона жили в своей мечте, а он, младший из детей, и две его сестры-близняшки, едва старше малыша, выживали сами по себе. Нет, дело было не в отсутствии еды или крова. За низшими потребностями в Зеландере следили. Ряд специальных заведений, в которых покормят, когда попросишь, дадут приют, но вряд ли станут слушать, учреждались в каждом городке и даже мелком поселении Зеландера.

Только безликие ведомства занимались «воспитанием» подавляющего числа местных детей. Однодневные знакомые лица, люди, которых Рэмон сейчас уже и не помнил. Они уделяли ему секунды времени, они могли улыбнуться или безучастно всучить ребенку миску с едой. Но Рэмону хотелось большего. По местным понятиям он был слишком впечатлителен и естественный отбор сожрал бы его. Какое-то время он возвращался домой, но потом понял, что это не имеет смысла. В шесть лет он уже не помнил, где находится его дом, забыл лица своих сестер. Лишь изредка в памяти всплывал образ матери: белокурой волшебницы, которая несколько раз веселила его своими шебо-навыками. Она мечтала так быстро и так красиво! Она создавала картинки и предметы, запахи и яства. Она была искусна в этом, великолепна и неповторима. Лицо отца Рэмон не мог припомнить, как ни старался. Порой ему казалось, что того вовсе не существовало. Плечо с подтяжками поверх белой рубахи и режущая нюх аура благовонной сигареты — вот все, что память сохранила об отце.

Дети, такие как Рэмон, вливались в Фестиваль с азартом, а те что постарше путешествовали по Зеландеру в каждый город, в котором проходило мероприятие. Там можно было сыграть на чувствах приезжих, пустить слезу и тогда тебя могли заметить, могли заплатить за мелкие поручения, или просто так — дать за несчастные глазки, а могли забрать с собой.

Когда жизнь столкнула Рэмона с Виолой, ему было восемь лет. В Зеландере детей не допускали к практикам мечтаний. Каждому с рождения вживлялся фоу — некий предмет мечты или, на зеландерийский лад, — «шебрак», блокирующий мечтательные способности. Говорили — для защиты от необдуманных мечтаний, от детской непредсказуемости, незрелого ума.

Виола прониклась к ребенку и забрала Рэмона в свой мир. Рэмон не сожалел об исходе из родного Зеландера. В чуждой ему Вселенной он познал счастье, но, что важнее, он обрел безмятежность и примирение с самими собой. Он научился не спешить, он искал уединения. В нем исчезло гнетущее одиночество, развилась самодостаточность. Помимо этого, неуютное детство искоренило в мальчонке отчаяние, он утратил даже сожаление; принимал жизнь, как есть, не ставя целей или планок, просто жил, просто мечтал.

Позже на Изнанке он обрел саму любовь, он полюбил земную женщину, взаимно. Не страстно, но легко и столь естественно.

Виола многому научила его в науке шеб — в Воллдриме это называлось «мечтательством». Первые лет шесть-семь проживания под покровительством Виолы, он не бывал на Земле. Миссис Мариэн отчего-то запрещала выходить ему за пределы Изнанки. Этот остров жизни стал его домом. Порой Рэмон раздумывал, почему так? Виола раскрыла ему столько уникальных и сложных умений. Ему одному, но всегда держала его в строгости и никогда особенно не демонстрировала своих чувств. Хотя, конечно, в каком-то смысле стала его матерью или скорее бабушкой. В целом она была закрытым человеком. Любила, возможно, как сына или внука, но душу ее он не смог постичь. Чутье зеландерийца шептало — она страдает, но чуда в ней всегда было намного больше грусти.

Весьма трудно приходилось Рэмону в учебе. Он мог лишь впитывать знания, но практика была долгое время недоступна ему. Лишь почти к 16-ти годам, фоу — блокатор шеб — полностью растворился в чреве его тела, и тогда, наконец, жизнь круто изменилась. В учебе он стремительно нагнал воспитанников Изнанки и быстро превзошел каждого. Однако этому событию Виола ничуть не удивилась, словно так и должно было случиться. Уже в 27 лет она назначила его управителем Школы Мечтателей.

Он знал — Виола искуснейшая из мечтателей этого мира, что объяснялось (по разумению самого Рэмона) ее возрастом. Скорей всего ей было не меньше сотни лет. Но как ей удалось столько прожить и сохранить силы, продолжать блистать недюжинным интеллектом? Загадка!

Частенько Рэмон думал о родном доме, о Зеландере. Он не видел родных мест с того дня, как Виола забрала его. Когда-то он хотел вернуться, но в то же время знал, что не сможет вновь покинуть лучший из миров. Рэмон долгие годы откладывал поездку в родные края. До тех пор, пока не решил: «Я не буду стремиться в Зеландер, не своими усилиями, лишь волей нечаянной мечты…»

— Рэмон, хочу сказать еще одно, — Сессиль была невозмутима, а ее взгляд сосредоточен. — Известно, что Воллдрим изначально создавался, как место «ограниченных предметов мечты». Кроме нескольких вариаций шебраков, иные мечтательные атрибуты в нем не работают. Но ведь мы не знаем, как именно задумывался мир. В него вносились разрешения или же изымались запреты? Жаль, что Крубстерсы не оставили инструкций, — Сессиль бы улыбнуться собственной шутке, но нет, это не про нее. Она осталась непроникновенной. Ее эмоции никогда не отражались на лице и даже если она нервничала, вы вряд ли бы заметили притопы или мимические пляски на ее бледном личике. Рэмон привык к ее сосредоточенности, он кивнул. Она продолжила: — Могло ли статься, что некто создал новейший шебрак, не противоречащий законам природы Воллдрима? И этот «предмет мечты» аккумулирует и/или фиксирует мысли, т. е. непрестанно источает неизменную мечту. Вот почему погода не меняется, и циклы дня и ночи замерли в одном положении. Не человек-мечтатель, но вещь!

Сессиль взглянула на Рэмона, и несмотря на ее кажущуюся невозмутимость, он распознал в ней нотки глубоко запрятанного чувства. Он слишком хорошо знал ее. Сессиль боится. Рэмон подошел и присел рядом, обнял любимую:

— Ты можешь быть права.

Сессиль бесспорно боялась. Теперь неведомое Рэмону чувство читалось в ней, как самая яркая эмоция. Он почти восхищался ее умению бояться, но захотел утешить Сессиль. Чего же она боится? Или кого? Рэмон сказал:

— Ты точно можешь быть права, — он поцеловал ее похолодевшую ладонь. — Я сам думал о чем-то подобном. Крубстерсы могли поставить запреты на известные им предметы мечты, на конкретные шебраки, и тогда что-то новое, о чем они не знали, запросто могло разрушить основы. Да, мир в мире — это всегда неразбериха. Эта Вселенная стара и трудно в ней мечтать, но Крубстерсам хотелось в Воллдриме оставить маневры для мечтаний. Как они это сделали? По средствам чего в Воллдриме мечтать возможно, но уже в десятках километров все не так? Вот если бы на эти вопросы нам ответить, мы смогли бы в разломе погоды Воллдрима разобраться. А так, странный рисунок неба и звезд, несколько солнц, — все это совершенно не ясно.

В кабинете Рэмона кроме голосов двух мечтателей не было ни звука. Странный вакуум, позволяющий дышать, не отпускал звуки слишком далеко от их источника. Рухнувшее здание на одной улице с вашим домом или плач ребенка в соседнем кабинете — вы вряд ли услышите хоть что-то. Здесь царила тишина, благоволящая мечтам, дарующая раздолье мыслям. Однако Сессиль будто услышала что-то. Она приподнялась и начертала в воздухе круг, заглянула в него:

— Уже пора. Вернемся на Совет.

— Идем…

***

— Мы не в Круге Купола! — поджав губы, съязвила Виола.

— К чему этот сарказм?!

— Да к тому, Брегантина, что мечтатели ушли из Воллдрима, а погода так и не стабилизировалась! А возможность так мечтать? Откуда она появилась?!

— Давайте рассуждать, — начал Рэмон. — Мечта осуществилась, мечтатели покинули город — это ясно, но мечты не истончились и не угасли, потому что… — он замолчал.

Пять десятков глаз смотрели на Рэмона Зеландерийского. Напряжение уже не могло нарастать, оно давно достигло предела, да и сам взрыв как будто прогремел, оставив лишь опустошение и тишину. Ежемесячный совет Изнанки длился уже более пяти часов. Короткий перерыв не слишком тут помог. Все устали, кто-то нервничал. Большинство устало даже нервничать. Мечтатели по большей части были сдержаны. Чудным мечтателям подобное скорее свойственно, нежели противоестественно. Впрочем, Виола кипятилась.

— И?.. — не смогла удержаться Брегантина.

— Рэмон?.. — гаркнула Виола.

— Я хочу, чтобы своими мыслями поделились вы, Виола, — вдруг выдал Рэмон. Он посмотрел на нее. Он был невозмутим.

— Я? Что за интриги? Рэмон, ты вообще соображаешь, что говоришь? По-моему, я уже столько раз, достаточно подробно… — крикнула она и, не договорив, отвернулась. Однако ее реплики летели мимо цели. Рэмона таким не пронять. Впрочем, он давно привык к новому «стилю переговоров» директрисы. Она разучилась держать себя в руках и весьма эмоционально реагировала на замечания. Словно защищалась.

— Ваши мысли?.. Вам наверняка есть, что сказать. Никто не обладает достаточным опытом и знаниями. Но вы лишь слушаете и критикуете. Каковы же лично ваши мысли на этот счет? — он выжидающе смотрел на директрису.

— Ты в своем уме? — сказала Виола и присела. Она устало посмотрела на своего верного помощника, которого знала порядка четырех десятков лет. — Прости, Рэмон… Я повторюсь в сотый раз… Так повлиять на природные процессы Воллдрима не мог ни один человек. Вы представляете, какой силой должен обладать мечтатель, чтобы держать погоду уже больше года? К тому же неизменную! Мир застыл, а остановить процессы, а значит саму жизнь заморозить, просто невозможно. А обратить вспять? Как с этой зимой и падающим снегом: то вверх, то вниз — вообще абсурд. — Все отчего-то метнули взгляд на Брегантину. Она как раз была образцом этого самого «абсурда». Ведь Брегантина пустила возраст свой вспять, помолодев лет на сорок, как казалось присутствующим, но сама-то она знала, что на триста пятьдесят, если не на все четыре сотни лет!