Осторожно, треножник!
Шрифт:
Впрочем, для осознания собственной невостребованности не обязательно быть иностранцем, – ср. запомнившуюся мемуаристу фразу Пастернака:
«Как-то Борис Леонидович рассмешил Анну Андреевну и всех нас такой фразой:
– Я знаю, я – нам не нужен». [151]
У нас изгоем становится любой.
Особенно гибельна, конечно, связка мыканья с тыканьем, пророчески заявленная Хлебниковым. Но бедой чревато было уже и традиционное одностороннее ты , отмененное первым же приказом Петроградского Coвeтa Рабочих и Солдатских Депутатов (от 1 марта 1917 г.):
«… 7)… Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на “ты” , воспрещается…» [152]
Отмененное Февралем, но с тех пор давно вернувшееся в российскую армию.
– Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?
– Как стоишь , рядовой такой-то?!
Так что сожаления Окуджавы о переходе на ты (почерпнутые у Осецкой [153] ) вполне понятны и прочитываются как полемика не с Пушкиным, а с окружающим панибратством. В этой связи некоторым противоречием звучит его знаменитая «Молитва», особенно ее кульминационное
Господи мой Боже, зеленоглазый мой! <…>
дай же ты всем понемногу… И не забудь про меня,
которое доводит близость к Богу, коренящуюся в русском языковом модусе обращения к Нему на Ты (стихотворение насыщено такими формами) до предела. Зеленоглазый мой – звучит как ласкательное обращение скорее к любимому мужчине (а то и женщине), нежели к Богу; нарочито фамильярно и сочетание Господи мой Боже , опирающееся на разговорное: боже (ты) мой! Разумеется, у Окуджавы это сознательный поэтический ход, однако некоторое нарушение личностных границ здесь налицо. Но – нарушение, органичное для русского языкового сознания.
Дело в том, что русскоязычная практика обращения к христианскому Богу на Ты (восходящая к древнееврейскому, латыни и греческому) не универсальна. Например, французы адресуются к нему на вы, [154] и, скажем, молитва «Отче наш» выглядит по-французски так:
Notre Père, qui êtes aux cieux; que Votre nom soit sanctifié; que Votre règne arrive; que Votre volonté soit faite sur la terre comme au ciel. Donnez – nous aujourd\'hui notre pain de chaque jour…
то есть, в буквальном переводе:
«Отец наш, [Вы] , который (букв. которые) находитесь на небесах, да святится Ваше имя, да наступит Ваше царствие, да свершится Ваша воля как на земле, так и на небе. Дайте нам сегодня наш сегодняшний хлеб…»
В английской версии той же молитвы сохраняется архаическое местоимение 2 л. ед. ч. thou «ты», но именно в виду своей архаичности оно звучит не обыденно и потому не фамильярно, а напротив, вдвойне почтительно: [155]
Our Father which art in heaven, Hallowed be thy name. Thy kingdom come. Thy will be done in earth, as it is in heaven. Give us this day our daily bread…
Как, кстати, и архаичные русские:
Отче наш иже еси на небеси… Да святится имя Твое [не твоё! – А. Ж.]… Хлеб наш насущный даждь нам днесь…
и:
О Пресвятая Дево, Матерь Господа Вышняго, Заступнице и покрове всех к Тебе прибегающих! Призри с высоты святыя Твоея на мя грешнаго…
Но в современном русском, в частности в принятой версии молитвы «Отче наш», обращение на ты/Ты неизбежно сокращает почтительную дистанцию, особенно в повелительной формуле Хлеб наш насущный дай нам на сей день (Мф. 6. 11), где лишь архаическое сей отчасти спасает положение.
Возложить всю вину на своеобразие русских местоимений соблазнительно, но уж слишком отдает неогумбольдтианством, логоцентризмом и лингвистическим тоталитаризмом. В языках мира встречаются самые разные системы местоимений. В сомали систематически противопоставлены эксклюзивное «мы» ( annu , «мы, но не ты/вы») и инклюзивное ( ainu , «мы и ты/вы»). А в некоторых языках (в частности в кечуа и в меланезийских) тонкость различений достигает поистине впечатляющих масштабов. Так, в языке Ток Писин имеется семь местоимений 1-го лица, учитывающих категории числа (единственное, двойственное, тройственное и множественное) и включительности/исключительности; например, mitripela значит «они двое и я», а yumitripela – «вас двое и я». [156] А прорабы политкорректности вводят новый местоименный режим в современные европейские языки, настаивая на таких двуполых/бесполых гибридах, как he/she (вариант: s/he ), his/her и т. п. и совершенно игнорируя опыт Хлебникова, Замятина, и Айн Рэнд.
Возможно, именно в ответ на эти эксперименты нечто подобное было пару десятков лет назад предпринято и на русском материале. В «Палисандрии» Саши Соколова (1985), [157] в значительной мере подобно «Гимну» Айн Рэнд, близко к концу романа главный герой осознает сокровенную природу собственной личности (в его случае – гермафродитизм), и повествование переходит из модуса я (1-е л., муж. р. ед. ч.) в модус я=оно (1-е л., ср. р., ед. ч.):
«Когда я очнулся , то понял , что тело мое лежит на постели, предельно обнажено и кто-то умело и жадно пальпирует его в четыре руки. Присматриваюсь: то были некто и Мажорет. И он говорит ей : ”Пощупайте здесь, сударыня. Оригинальный анатомический случай – истинный гермафродит”.
“Тем лучше”», – сказала она , пощупав.
И я сказал им: «О ком это вы сейчас говорили? Кто – истинный?»
И он сказал мне: « Вы – с, батенько, вы, сладенькое мое »…
…Взвиться – кинуться анфиладами и галереями, кровезавораживающе вереща – удариться в гневный античный бег бога гнева, запечатленный в массе мозаик. Это следовало проделать немедля – тотчас, не откладывая в долгий ящик. Но – стыд! Густопсовый и муторный, он сковал мне и волю, и члены. И только уничижительный лепет: «Простите, я совершенно запамятовало », – был ответом моим незнакомцу…
…Постепенно пальцы пальпирующих делались все настоятельнее и вкрадчивей, и неловкость моя уступала место телесной радости, плотской неге и, наконец, уступила… бесстыдству. Я млело и блеяло, реяло и пресмыкалось. Я бредило… Мне было либидо… Я стало раскованно, свободно от всяких предубеждений, и даже тот факт, что моя двуединость открылась, не ужасал меня….
И вот, эйфорически изнывая под ласкою настоятельных рук, я бормотало себе: “Свершилось… Отныне пусть ведают все: я – Палисандро, оригинальное и прелестное дитя человеческое , homo sapiens промежуточного звена, и я горжусь сим высоким званием». [158]
Образ соколовского гермафродита-андрогина может восходить к идеям Мережковского и Зинаиды Гиппиус, у которой, кстати, есть программное в этом смысле стихотворение «Ты» (1905). Оно написано в жанре обращения к небесному светилу (вспомним «К Полярной звезде» Бенедиктова) – месяцу/луне, и систематически обыгрывает его грамматическую двойственность в русском языке ( луна , м. р.; месяц , ж. р.) при помощи чересполосицы его описаний в мужском и женском родах. А в финальной строфе этому вторит аналогичная двойственность лирического «я» (широко практиковавшаяся Гиппиус и вне поэзии).