Осторожно, треножник!
Шрифт:
Это пишу не я. Это пишет Л. Я. Гинзбург. [105] Противореча себе, она пишет прозой. Местами образной – теплого дыхания мира . Местами коннотативной – в тИре можно прочесть как в тирЕ , тем более, что эти слова взяты в тире, а за ними следует в точку! Местами аллитерированной – простую, как остов, чуть ли не рифмованной – всячины/задачей/плачет.
Ловишь себя на подозрении: экзаменует! И вот он плачет… – не Пастернак ли? Боль, которая не болит, – Ахматова? Отжатие душевной сырости – уж, наверно, Мандельштам?!
Но местами идет беззастенчиво научный текст: реакции, некое психологическое событие, тридцатилетней давности, биография… Что это – стихи? проза? метафизическая поэзия? Только не китч. И автор, конечно, сама Гинзбург.
Разбирает любопытство: есть ли у этого фрагмента стихотворный подстрочник?
2
Стихотворный подстрочник прозы – не абсурд. Это теперь бывает и бывает неплохо. Например, вот что получается из черного, как ночь, жадно глядящего на дорогу подстрочника, давно ставшего китчем:
«Кто именно вознамерился обесчестить тебя, пожилую жеманницу, фифу, прельстительную недотрогу? А-а, может быть, это тот самый проезжий корнет, что ночевал в номерах, где служила ты в молодости кастеляншей.
Снова – как некогда – вошел он к тебе без стука и, подбоченясь, надменно овладел тобою – без заверений, без клятв, и назавтра – чуть свет – отъезжая в заброшенной грязью пролетке – даже не обернется.
А может, это небезызвестный пройдоха, что дважды стоял у вас на квартире: сначала во дни твоего девичества и в качестве миловидного юного барина, а затем седовласым в чинах военным, когда ты уже овдовела, выдав замуж едва ли не пятерых дочерей.
И оба раза, несмотря сначала на твои капризы, а затем – на свои ранения, делал то, что желал…»
Это из «Палисандрии» Соколова, но разве не то же делал Мандельштам в «Египетской марке», перелагая некрасовские прозаические стихи поэтической прозой?
3
Проза русских поэтов и стихи русских прозаиков. О первой пишут все, о вторых писал В. Ф. Марков. Сам он пишет вызывающе изящной научной прозой, а в свободное от нее время – стихами. Большей частью это «одностроки». Три строчки – уже хайку:
Калифорнийские сосна и пальма
растут рядом
опровергая весь романтизм
Лимонов пишет и стихи, и прозу. Он не любит стихов Бродского. Он называет его «поэт-бухгалтер».
Как говорит Козьма Прутков, мне нравятся очень обои . Я люблю находить у них интертексты.
Лимонов не любит интертекстов. Он говорит, что на его «Жену бандита» повлияла только жена бандита. Поэтому мне лучше не писать, что на «поэта-бухгалтера» повлиял «герой труда» Цветаевой. Лимонов может написать про меня рассказ почище, чем про Шемякина. Зато будет ясно, что на рассказ повлиял я.
Так или иначе, Лимонов не любит стихов Бродского. Он предпочитает его прозу – потому что находит ее слабой. «Иосиф попробовал написать прозу – и что вышло? Проза поэта!..» Проза поэта – куда уж дальше.
4
Под прозой поэта сегодня понимается нечто вроде «Охранной грамоты» и «Египетской марки». Лес метафор и ритмов, correspondances и домашней семантики. Но так было не всегда. Послушаем Тынянова:
«Как зыбка грань, отделяющая пушкинские черновые программы от его чистовой прозы, видно из того, что иногда эти черновики становились сами по себе чистовой прозой».
Между прочим, Тынянов – учитель Гинзбург. И вот что он пишет двумя страницами раньше о черновиках стихов:
«Прозаические планы, прозаические программы, стиховые черновики – вот краткий перечень этапов и методов его стиховой работы… Анализ прозаических планов и программ для стихов указывает, что… пропасти между ними и окончательным результатом – стихом… не существует… Пушкин намечает в планах и программах опорные фразовые пункты… дальнейшего развития стиховой речи».
Из анализов Тынянова видно, что у Пушкина черновики прозы и черновики стихов похожи. Прозаические наброски к стихам это именно опорные пункты, а не поэтическая речь. Их можно объявить законченной прозой, а можно развить в стихи.
Иными словами, проза этого поэта подобна его стихам не в их поверхностных, собственно стихотворных проявлениях, а на глубинном – программном, архиструктурном – уровне. (О глубинном я писал много, но так поверхностно – никогда.)
Сегодня некоторые программы пушкинских стихов читаются как модернистская проза. Вот план письма Татьяны:
«(У меня нет никого)… (Я знаю вас уже)… Я знаю, что вы презираете… Я долго хотела молчать – я думала, что вас увижу… Я ничего не хочу, я хочу вас видеть – у меня нет никого. Приходите, мы должны быть то и то. Если нет – Бог меня обманул. (Зачем я вас увидела? Но теперь уже поздно. Когда…) Не перечитываю письма и письмо не имеет подписи, отгадайте…»
По сравнению с этим «Я к вам пишу, чего же боле» – китч. Белинский не читал Джойса, и его реакция на мои слова была бы, вероятно, склеротически неистовой. Впрочем, Белинский не слыхал и о китче – Сюзан Зонтаг он тоже не читал.
5
И, разумеется, в Татьянином черновике он не нашел бы «состава поэзии». Мысль не моя – так, по мнению Трубецкого, отреагировал бы Пушкин на стихи Хлебникова. Но об этом я уже писал в статье «Графоманство как прием».
Я писал там о Лебядкине, Хлебникове и Лимонове – о том, что Пастернак по другому поводу назвал искусством «писать плохо». Марков назвал это «стихами в образе». Коржавин сказал: «чего уж там – персонажи пишут». «Плохописью» стоит заняться всерьез. Недаром Гинзбург говорит о плохо написанной биографии. «Плохой» биографии идут невозможная проза и неумелые стихи.
То, что глубинно хорошо, может быть на поверхности плохо. Но в эпохи, когда от глубинного не требуется поверхностности, неграмотный, даже ломаный, черновик оказывается поэзией. Например:
1
…видев мир и упование
улыбается она:
не улыбка – это сияние,
праздник своего лица…
Берег его только знаешь,
и сидеть тебе и ждать…
То и песну запеваешь,
и ничем не помогаешь
ему жить и быть и спать.
2
…сладкие ночи майского заката;
там пусто все и весело и вот:
темнеет Бог…. страдающий народ
пришел к нему и брал его как брата.
3
И помнишь ты, как розы молодые
когда их видишь утром раньше всех,
все наше близко, дали голубые,
и никому не нужно грех…
4
…Что будет? Ты не беспокойся,
да от погибели не бойся,
ведь даже смерть только предлог;
что еще хочешь за ответа?
да будут ночи, полны лета
и дни сияющего света
и будем мы и будет Бог.
5
Родился бы я простым мужиком,
то жил бы с большым просторным лицом:
в моих чертах не доносил-бы я
что думать трудно и чего нельзя
сказать…
Это не Лебядкин и даже не Хлебников. Это русские стихи Рильке. Рильке, как известно, гений. Вероятнее всего, гениальны и эти стихи, хотя он их не печатал. (Он, как и Лермонтов, писал их в двух экземплярах, для себя и для нее, – совет, который Сталин подаст автору «С тобой и без тебя».)
Если у стихов гениальный подстрочник, гениальная архиструктура, то они гениальны – на глубинном уровне. То есть архигениальны. Хотя местами и похожи на «Пусть всегда будет мама».