Чтение онлайн

Как и опасались Гамильтон и Джей, Британия твёрдо стояла на страже нейтральных прав. Гренвилл с готовностью согласился выплатить Соединенным Штатам компенсацию за суда и грузы, захваченные в Вест-Индии, но не пошёл дальше. Джей уступил по существу, если не по принципу, британским определениям контрабанды и Правилу 1756 года. Для всех практических целей он отменил принцип свободных судов и свободных товаров и согласился допускать британские каперы и призы в американские порты, что было прямым нарушением договора 1778 года.

Критики и тогда, и позже утверждали, что Джей уступил больше, чем было необходимо, и получил взамен меньше, чем следовало. По их мнению, он слишком стремился к урегулированию и отказался от того, чтобы выстоять, поторговаться или использовать свои сильные и слабые стороны Британии. Некоторые ученые также утверждают, что Гамильтон подорвал позиции Джея, сообщив британскому министру в Вашингтоне Джорджу Хэммонду, что Соединенные Штаты не присоединятся к группе стран, формировавших в то время вооруженный нейтралитет для защиты своих морских перевозок от Великобритании.[189] Как и в предыдущих случаях, махинации Гамильтона нельзя оправдать, но в данном случае их практический эффект представляется ограниченным. Вооруженный нейтралитет не получил поддержки со стороны крупных европейских нейтралов, таких как Россия. В любом случае, Соединенные Штаты мало что могли сделать или получить от него. Заверения Гамильтона достигли Лондона только после того, как переговоры были практически завершены, и сообщили британцам немногое, чего они не знали. Джей действительно стремился к урегулированию. Затягивая переговоры, он мог бы добиться большего. Но на нейтральных правах Британию было не сдвинуть с места. Прижатые спиной к стене на континенте и в Карибском бассейне, лондонские чиновники не могли отказаться от своего самого эффективного оружия. Не имея ни армии, ни флота и теряя огромные доходы от войны с Англией, Соединенные Штаты не могли заставить их сделать это.

Хотя Гамильтон и Вашингтон отчаянно нуждались в мире, они сами были крайне разочарованы его условиями. Некоторое время президент колебался, стоит ли представлять документ в Сенат, но в конце концов рассудил, что плохой договор лучше, чем вообще никакого. Он отправил работу Джея в верхнюю палату без каких-либо рекомендаций, но был настолько обеспокоен возможной реакцией общественности, что настоял на рассмотрении договора в тайне. Сенат одобрил договор едва ли не большинством голосов — 20–10, и то только после того, как из него была исключена статья о вест-индской торговле, поскольку ограничения по тоннажу фактически исключали американские корабли из трансатлантической торговли.

Ни один другой договор в истории США не вызывал столь враждебной реакции общественности и не провоцировал столь страстных дебатов, хотя, по иронии судьбы, Договор Джея принёс Соединенным Штатам важные уступки и вполне отвечал их интересам. Объяснение следует искать не только в безудержной политической партийности, но и в идеологии и неуверенности новой и хрупкой нации.[190] Договор вызвал такой гнев, потому что он затронул американцев в тех областях, где они были наиболее чувствительны. Многим было трудно принять сам факт переговоров с Британией. Для некоторых американцев уступки Джея попахивали раболепием. Кроме того, внешняя политика Соединенных Штатов в той степени, в какой это не было характерно для Европы, была предметом дебатов со стороны общественности, чье понимание проблем и механизмов не отличалось ни тонкостью, ни нюансами, которая стремилась к четким и окончательным решениям и определяла результаты в терминах победы и поражения. В силу самой природы дипломатии столь завышенные ожидания должны были не оправдаться, а результаты — быть восприняты без энтузиазма. Таким образом, американская неуверенность проявилась в бешеном гневе и патриотическом пылу.

Когда текст договора был опубликован республиканской газетой менее чем через неделю после его утверждения Сенатом, по стране прокатилось народное возмущение. Аура секретности, окутывавшая договор, и его обнародование накануне эмоционального празднования 4 июля усилили интенсивность реакции.

Даже в оплотах федералистов документ и его автор подверглись публичному осуждению. В городах и деревнях по всей стране возмущенные граждане приспускали флаги до полумачты, а палачи торжественно уничтожали копии договора. Горящие чучела этого «проклятого предателя Джея» освещали ночь. Британский министр подвергся публичным оскорблениям со стороны враждебно настроенной толпы. Когда Гамильтон вышел на трибуну в Нью-Йорке, чтобы защитить договор, его ударили камнем. И снова под ударом оказался почтенный Вашингтон: разгневанные критики называли его дураком и глупцом и даже обвиняли в нецелевом использовании государственных средств.

Возмущенные условиями договора и почувствовав запах политической крови, лидеры республиканцев раздули народное негодование. Южане и жители Запада, подозрительно относившиеся к Джею со времен его переговоров с Испанией десятилетием ранее, увидели в этом отвратительном документе подтверждение своих худших опасений. Невозможность решить вопрос о конфискованных рабах и передача долгового спора в арбитражную комиссию напрямую затрагивали интересы южан. С точки зрения республиканцев, торговый договор и уступка в отношении нейтральных прав полностью подрывали принципы, необходимые для подлинно независимого статуса Соединенных Штатов. Запретив на десять лет вмешательство в англо-американскую торговлю, он отказался от инструмента — коммерческой дискриминации, — необходимого для достижения этой цели. Он представлял собой унизительную капитуляцию перед врагом Британией и пощечину Франции. Мэдисон и Джефферсон рассматривали договоры как средство реформирования системы баланса сил и международного права. Для них договор Джея представлял собой ничтожный откат к старым порядкам. Он был «недостоин добровольного принятия независимым народом», — негодовал Мэдисон.[191] Джефферсон был более откровенен, осудив договор как «памятник глупости и продажности», «позорный акт», не что иное, как «договор о союзе между Англией и англоманами этой страны против законодательной власти и народа Соединенных Штатов». Тем, кто был «Самсоном в поле и Соломоном в совете, — воскликнул он в приватной беседе, — блудница Англия остригла голову».[192]

Договор пережил бурю. Гамильтон, теперь уже частное лицо, вместе с Джеем выступил в энергичную и в целом эффективную защиту своего творения. Несмотря на свои опасения по поводу мобилизации предположительно невежественной публики, федералисты эффективно заручились поддержкой населения, подчеркивая уступки, сделанные Великобританией, и подчеркивая, что, какими бы ни были его недостатки, договор сохранял мир с нацией, чья дружба была необходима для процветания и благополучия США.[193] Возможно, убежденный Гамильтоном и Джеем, Вашингтон преодолел постоянные сомнения по поводу ратификации договора. Ожесточенные личные нападки на него со стороны противников договора, вероятно, способствовали его решению. Измученный президент наконец подписал договор Джея в августе 1795 года.

Потерпев поражение в Сенате и в исполнительной власти, республиканцы предприняли ожесточенную арьергардную попытку, которая задержала реализацию договора почти на год и поставила важные конституционные вопросы. Настаивая на том, что Палата представителей также имеет право утверждать договоры — позицию, которую сам Джефферсон однозначно отверг несколькими годами ранее, — контролируемая республиканцами нижняя палата потребовала от президента предоставить ей все документы, касающиеся переговоров по договору. Вашингтон отказался, создав важный прецедент в отношении привилегий исполнительной власти. Палата представителей быстро одобрила резолюцию, подтверждающую её право принимать решения по любому договору, требующему принятия соответствующего законодательства. Однако некоторые республиканцы уклонились от прямой конфронтации с президентом, и в апреле 1796 года Палата выделила средства на реализацию договора с небольшим перевесом в три голоса, создав прецедент, который никогда не оспаривался.

Замечательные и удачные экономические и дипломатические успехи способствовали принятию договора общественностью. Нет лучшего бальзама для уязвленной гордости, чем процветание. Будучи нейтральным перевозчиком для обеих сторон, Соединенные Штаты после заключения договора пережили большой экономический бум. В период с 1792 по 1796 год экспорт увеличился более чем в три раза. «Дела Европы осыпают нас дождем богатства, — ликовал один американец, — а мы только и можем, что находить посуду, чтобы ловить золотой дождь».[194]

Пока Джей вел переговоры в Лондоне, а договор обсуждался дома, Уэйн решал вопрос о будущем Северо-Запада на условиях США. После поражения при Сент-Клере он собрал внушительную армию, насчитывавшую в итоге 3500 человек, и тщательно подготовил свою кампанию. В августе 1794 года он разгромил небольшой отряд индейцев в Фоллен-Тимберс, неподалёку от удерживаемого британцами форта Майами. Несмотря на то что англичане ранее подстрекали их к битве, они отказались поддержать индейцев или даже впустить их в форт, когда Уэйн обратил их в бегство. После напряженного противостояния у форта, где, возможно, чудом ни англичане, ни американцы не сделали ни одного выстрела, Уэйн стал систематически грабить индейские склады и сжигать деревни в стране Огайо. В августе 1795 года он навязал побежденным и удрученным племенам Гринвилльский договор, который ограничивал их узкой полоской земли вдоль озера Эри. Это, конечно, не была экспансия с честью, но в глазах большинства американцев цель оправдывала средства. Кампания Уэйна подорвала позиции индейцев и англичан на Старом Северо-Западе, восстановила престиж американского правительства и укрепила его власть над страной Огайо.

Устранение британцев было последним шагом в завершении процесса, начатого Уэйном, и этот тезис защитники Договора Джея вбивали в речь за речью.[195] Неожиданная и довольно удивительная дипломатическая выгода от Договора Джея также облегчила её принятие. Угасающая держава, Испания оказалась в шатком положении между основными европейскими воюющими сторонами. Некоторое время она была союзником Великобритании, но сменила сторону, когда продвижение французской армии на Пиренейский полуостров поставило под угрозу само её выживание. Опасаясь британских репрессий и подозревая — как оказалось, ошибочно — что договор Джея предвещает англо-американский союз, который может привести к совместным экспедициям против Испанской Америки, паникующее мадридское правительство быстро приняло меры, чтобы умиротворить Соединенные Штаты. Американский министр Томас Пинкни был достаточно проницателен, чтобы воспользоваться этой возможностью. По договору Сан-Лоренсо, подписанному в октябре 1795 года и иногда называемому «договором Пинкни», Испания признала границы, на которые Соединенные Штаты претендовали с 1783 года. Она также предоставила давно желанный выход к Миссисипи и на три года право сдавать товары в Новом Орлеане на хранение и перевалку без уплаты пошлин. Урегулировав практически без затрат для Соединенных Штатов вопросы, которые мешали испано-американским отношениям и угрожали верности Запада, договор Пинкни умиротворил беспокойных жителей Запада и сделал договор Джея более приемлемым.[196]