Чтение онлайн

Следуя по пути, проложенному его предшественниками, Джефферсон в то же время внес важные изменения в стиль и содержание. Утвердившись в своём американизме и республиканизме, он интегрировал их в свою дипломатию и даже выставлял напоказ. Он долгое время считал профессиональных дипломатов и дипломатию «вредителем мира во всём мире» и свел представительство США за рубежом к необходимому минимуму. Отказавшись от помпезности и показухи дворов Вашингтона и Адамса, он одевался просто и неряшливо, говорили критики, и открывал двери президентского особняка на равных условиях для посетителей как высокого, так и низкого положения. Его личное тепло и блестящие разговоры, а также простота и непринужденность его стиля очаровывали некоторых европейских гостей. Его пренебрежение к протоколу вызывало скандал у других членов немногочисленного и в целом недовольного дипломатического сообщества в Вашингтоне. Возмущенный тем, что президент принял его в рваном халате и тапочках, а на президентском ужине заставил соблюдать порядок рассадки «pell-mell», не предусматривающий никаких рангов, британский министр в Вашингтоне Энтони Мерри горько протестовал против оскорбления, нанесенного ему за президентским столом. Джефферсон, несомненно, втайне посмеялся над смущением высокомерного англичанина, но его последующая кодификация республиканских обычаев в установленные процедуры преследовала более серьёзную цель. Приспосабливая формы новой нации к её принципам, он надеялся создать уникально американский стиль в дипломатии.[221]

Республиканская идеология повлияла на внешнюю политику Джефферсона и в более важных аспектах. По его мнению, сохранение принципов американской революции внутри страны было неразрывно связано с внешней политикой государства. Подлинная политическая и экономическая свобода требовала наличия населения, состоящего из независимых землевладельцев, занятых в производительных предприятиях, в отличие от биржевиков и махинаторов, стоявших у власти в Англии, и класса наемных рабочих, над которым они господствовали. Республиканское население, в свою очередь, требовало доступа к внешним рынкам, чтобы обеспечить постоянный сбыт излишков сельскохозяйственной продукции Америки и наличие достаточного количества земли, чтобы обеспечить экономическую основу свободы для быстро растущего народа. Таким образом, коммерческая и территориальная экспансия были необходимы для сохранения республиканских институтов, а значит, являлись важнейшими составляющими внешней политики республиканцев.[222]

Несмотря на свою относительную слабость, Джефферсон верил, что Соединенные Штаты смогут достичь своих целей. Убежденный в том, что добродетель народа и характер его институтов являются более важными показателями силы нации, чем военная или даже экономическая мощь, он считал Соединенные Штаты «самым сильным правительством на земле». Он упорно придерживался убеждения, что Европа зависит от «предметов первой необходимости», производимых Соединенными Штатами, в то время как американцы могут обойтись без «излишеств», производимых Европой, что дает им потенциально мощное оружие в виде торговых ограничений. Будучи уверенным в силе Америки, Джефферсон был менее склонен, чем федералисты, идти на поводу у других стран во время кризиса. В философском плане он склонялся к пацифизму — «мир — моя страсть», — провозглашал он, — но он был не против применить силу, чтобы отстоять принципы, в которые он верил. В отношениях с североафриканскими Берберскими государствами, Испанией и Францией во время Луизианского кризиса, а также с Великобританией и Францией в конфликтах за нейтральные права, он был более воинственным и напористым, чем его предшественники. Будучи уверенным в том, что Соединенные Штаты — «избранная страна», «лучшая надежда мира», он был менее склонен уважать иностранные владения в Северной Америке. Он был агрессивным экспансионистом.[223] Если Вашингтон и федералисты наметили основной курс внешней политики США, то Джефферсон и республиканцы привнесли в неё специфически американский дух и стиль.

II

Упорство Джефферсона проявилось в том, как он вел Триполитанскую войну, первую внешнюю войну Америки и первое из многочисленных вторжений в регион, который более двух веков спустя оставался terra incognita для большинства американцев. Налетчики из Берберских государств продолжали нападать на американские суда в 1790-х годах; только в 1793 году в Алжире было захвачено одиннадцать кораблей и более сотни моряков. Раздражённый Конгресс в следующем году проголосовал за создание военно-морского флота для защиты американской торговли, но кризисы в отношениях с Великобританией и Францией заставили склониться к целесообразности. Придя к выводу, что платить дешевле, чем воевать, Вашингтон и Адамс выкупили пленных. Они заключили договоры с Марокко, Алжиром и Триполи стоимостью более 1 миллиона долларов, которые защищали американскую торговлю в обмен на ежегодные денежные выплаты или предоставление кораблей, пороха и военно-морских припасов. В качестве жеста, направленного на удовлетворение местных чувств, в договоре с Триполи даже было прямо заявлено, что Соединенные Штаты «ни в каком смысле не основаны на христианской религии».[224]

Берберские государства Северной Африки

Не терпя того, что он считал вымогательством, Джефферсон изменил политику федералистов. Как и большинство жителей Запада, он считал исламские государства безнадежно деспотичными и деспотичными. Действия этих «беззаконных пиратов» нарушали его стандарты цивилизованного поведения и приверженность свободной торговле. Он был уверен, что умиротворение поощряет ещё более возмутительные требования. Будучи министром Франции и государственным секретарем, он выступал за применение силы, чтобы защитить честь США и сохранить открытыми жизненно важные судоходные пути. «Я думаю, что в наших интересах наказать первое оскорбление, — настаивал он, — потому что безнаказанное оскорбление является родителем многих других».[225]

Вступив в должность, Джефферсон нашел достаточно поводов для репрессий. Раздражённый тем, что Соединенные Штаты не прислали дань вовремя и в обещанном объеме, деи Алжира захватили американский корабль «Джордж Вашингтон» и заставили его униженного капитана лично отправиться с данью в Турцию. Раздосадованный тем, что он получает меньшую добычу, чем Алжир, и поэтому, видимо, считается неполноценным, паша Триполи повысил свои требования и торжественно объявил войну Соединенным Штатам, сорвав флаг на американском консульстве. Соединенные Штаты «слишком высокого мнения, чтобы терпеть деградацию других», — провозгласил Джефферсон. Требования Триполи были «необоснованными ни с точки зрения права, ни с точки зрения договора», а «стиль требований допускал только один ответ».[226] Желая доказать североафриканцам и европейцам, что Соединенные Штаты ответят силой на силу, он направил четыре корабля в Средиземное море, чтобы «защитить нашу торговлю и наказать их за дерзость», «потопив, сжегши или уничтожив их корабли и суда». Создав важный прецедент с точки зрения исполнительной власти, он не стал запрашивать разрешение Конгресса на ввод войск за границу, посчитав, что война уже существует в силу Триполийского акта.[227]

Триполитанская война длилась с 1801 по 1805 год. Разрываясь между желанием наказать врагов, с одной стороны, и сдержать федеральные расходы — с другой, Джефферсон ограничил конфликт и не предоставил достаточных сил для патрулирования пятнадцатисотмильного побережья и «наказания наглецов». Его военно-морские командиры столкнулись с ужасающими проблемами материально-технического обеспечения и поэтому проявили вполне объяснимую осторожность, спровоцировав разгневанного президента пожаловаться на «двухлетний сон». Нерешительность обернулась почти катастрофой в 1803 году, когда фрегат «Филадельфия» сел на мель у Триполи, а его капитан и команда были захвачены за выкуп в 3 миллиона долларов.[228]

Освободив руки благодаря ослаблению луизианского кризиса, Джефферсон в конце 1803 года резко активизировал войну. Он безуспешно пытался организовать международные военно-морские силы для борьбы с пиратством в Средиземноморье. Он направил в регион все имеющиеся корабли. В результате того, что герой британского флота Горацио Лорд Нельсон назвал «самым смелым и дерзким поступком эпохи», американские моряки проскочили сквозь мощную оборону паши, не потеряв ни одного человека, и сожгли «Филадельфию». Флот блокировал побережье у Триполи и подверг бомбардировке сам город. В качестве раннего примера того, что впоследствии назовут «ползучей миссией», Джефферсон и Мэдисон одобрили первую попытку США заменить враждебное иностранное правительство. Мэдисон признал, что «вмешательство во внутренние споры других стран» нарушает американские принципы, но, по его мнению, «не может быть несправедливым при ведении справедливой войны» использовать «враждебность и притязания других против общего врага».[229] С разрешения Вашингтона американский консул в Тунисе Уильям Итон вместе с братом паши в изгнании сговорился о свержении правительства Триполи. Собрав разношерстный отряд из восьми американских морских пехотинцев и около четырехсот греческих и арабских авантюристов, он прошел пятьсот миль по пустыне и «освободил» Дерну, второй по значению город Триполи.[230]

Война закончилась в 1805 году на менее чем удовлетворительных для некоторых американцев условиях. Столкнувшись с серьёзными трудностями, даже с возможным военным поражением и низложением, паша согласился на торговый договор без дани, хотя ему удалось вымогать 60 000 долларов для выкупа заложников и добиться согласия США на дальнейшее изгнание своего брата. Некоторые американцы бурно протестовали против выкупа, настаивая на том, что Соединенные Штаты могли бы диктовать условия. Итон горько сетовал на то, что его бросили на произвол судьбы. Однако к этому времени война обходилась более чем в 1 миллион долларов в год, вызывая растущее беспокойство экономного президента и Конгресса. Частые предупреждения паши о том, что, убив отца и брата, он не пожалеет «нескольких неверных», вызывали беспокойство за заложников. Несмотря на постоянное ворчание, договор был одобрен.[231] Триполитанскую войну называют несущественной, и в сугубо практическом плане так оно и было.[232] Она обошлась гораздо дороже, чем цена дани. Она не положила конец американским трудностям в отношениях с Берберскими государствами. Когда в 1807 году угроза войны с Великобританией заставила США уйти из региона, Алжир, Тунис и Триполи возобновили преследование американских судов. Только после войны 1812 года Соединенные Штаты, продемонстрировав силу, смогли обеспечить себе свободный проход через Средиземное море.

Если рассматривать войну в таких узких терминах, то это сильно упускает суть. Она имела огромное психологическое и идеологическое значение для Соединенных Штатов. Эффективное применение силы стимулировало чувство собственного достоинства новой нации; подвиги американского флота и морской пехоты на «берегах Триполи» стали важной частью её патриотического фольклора. Появившись одновременно с приобретением Луизианы, он дал американцам новое ощущение миссии и судьбы. Для некоторых это стало игрой морали. Они воспринимали исламскую деспотию как самую отсталую форму правления, лишающую людей свободы и плодов их труда, сдерживающую прогресс и порождающую вялость, страдания, бедность и невежество. Они ликовали, что республиканские идеалы дали им мужество и силу победить «грабительских вассалов тиранического башау», нанеся удар в защиту свободы и христианства. Американцы показали себя, по словам современного поэта-националиста, «расой существ! равных по духу первому из народов». Гордые тем, что именно они, а не европейцы, взяли на себя инициативу по наказанию берберских пиратов, американцы утвердились в своём мнении о том, что являются проводниками нового порядка справедливости и свободы. Джефферсон даже предположил, что успех его нации может побудить европейские державы освободиться от «унизительного ига».[233]

III

Экспансионизм Джефферсона представляет собой наиболее полное выражение его национализма и республиканизма. Он разделял с другими представителями своего поколения острое чувство исключительности и судьбы Америки. «Избранная страна», — приветствовал он её в своей красноречивой первой инаугурационной речи, — «любезно отделенная природой и широким океаном от истребительного хаоса одной четверти земного шара», где «достаточно места для наших потомков до тысячного и тысячного поколения». Он был одним из первых, кто задумался о распространении институтов нации на Тихий океан. «Как бы ни сдерживали нас наши нынешние интересы… — писал он в 1801 году, — невозможно не предвкушать далёкие времена, когда наше быстрое размножение… покроет весь северный, а то и южный континент людьми, говорящими на одном языке, управляемыми в сходных формах и по сходным законам».[234] Его видение этого «союза» было расплывчатым, в некотором роде парадоксальным, почти бесплотным. Он не предвидел объединения этой территории в единое политическое образование. Будучи уверенным, что география и расстояние будут препятствовать единству и что небольшие самоуправляющиеся республики лучше всего подходят для сохранения индивидуальных свобод, он видел скорее ряд «отдельных, но граничащих друг с другом учреждений», связанных «отношениями крови [и] привязанности». Формальные связи не потребуются, поскольку такие государства-единомышленники, в отличие от Европы, не будут враждовать друг с другом. Став президентом, Джефферсон осознал непосредственные пределы экспансии США, но он также был внимателен к возможностям уменьшить иностранное влияние на континенте. Он использовал все доступные инструменты, включая угрозу войны, чтобы расширить свою «империю свободы».[235]