Чтение онлайн

Чтобы впечатлить Европу своим достижением, Наполеон устроил в Мортефонтене 3 октября 1800 года тщательно продуманную церемонию подписания, сопровождавшуюся роскошными банкетами, тостами, фейерверками и грохотом пушек, а также спектаклями и концертами.[213]

Несмотря на непопулярность в Соединенных Штатах, конвенция в итоге была одобрена. Ожидания американцев по-прежнему превышали возможности их страны. Как и в случае с договором Джея, критики протестовали против того, что комиссары заплатили слишком большую цену за мир. Джефферсон жаловался на «неуклюжие переговоры».[214] Крайние федералисты жаловались на дальнейшее унижение со стороны Франции. При первом представлении в Сенат конвенция не получила большинства в две трети голосов. Однако перспектива продолжения военных действий с Францией заставила трезво оценить ситуацию. Многие сенаторы пришли к выводу, что Соединенные Штаты не могут поступить лучше и могут поступить хуже. Адамс быстро повторно представил соглашение. Оно было одобрено с небольшим перевесом, но с поправкой, исключающей положения, требующие дальнейшего обсуждения договоров и компенсаций. Документ был ратифицирован его преемником, Томасом Джефферсоном, в декабре 1801 года. Конвенция 1800 года стала гигантским шагом на пути к независимой внешней политике США. Конечно, члены комиссии отказались от существенных, пусть и завышенных, финансовых претензий к Франции. Однако, как и в случае с Договором Джея, если смотреть на это с точки зрения долгосрочной перспективы, преимущества значительно перевешивали недостатки. Конвенция положила конец пятилетнему конфликту с Францией и устранила, по крайней мере временно, угрозу войны, которую Соединенные Штаты не могли себе позволить. Она остановила грабеж французами американской торговли и обеспечила освобождение кораблей. Франция признала независимость Соединенных Штатов, как не признавала раньше, и молчаливо согласилась с англо-американскими отношениями, установленными в договоре Джея. Самое важное, хотя в то время это и не могло быть оценено в полной мере, Соединенные Штаты освободились от союза 1778 года, который был источником напряженности в отношениях с Францией и внутренних разногласий с начала европейской войны. Продолжение этого конфликта до 1815 года сохраняло угрозу для Соединенных Штатов, но разрыв связей с Францией сделал их положение гораздо менее сложным. До середины XX века Соединенные Штаты не были участниками другого «запутанного союза».

Если для нации цена за мир и свободу действий была относительно невысокой, то для её главного автора и его партии она была высокой. Запоздалая приверженность Адамса к переговорам с Францией непоправимо расколола его партию, что привело к его поражению на выборах 1800 года и способствовало гибели федерализма. По крайней мере, в ретроспективе он настаивал на том, что цена была достойной. «Я хочу, чтобы на моем надгробии не было другой надписи, — писал он позднее, — чем: „Здесь лежит Джон Адамс, который взял на себя ответственность за мир с Францией в 1800 году“.»[215]

Несмотря на свою предвзятость и порой чрезмерную жестокость, федералисты умело вели Соединенные Штаты через опасную эпоху. Проявляя оппортунизм и прагматизм во время кризиса, они использовали европейскую войну в интересах Америки, но при этом тщательно избегали полномасштабного участия, которое было бы катастрофическим на данном этапе развития страны. Настаивая на своих правах на торговлю с обеими основными воюющими сторонами, Соединенные Штаты понесли большие потери в судоходстве, но добились значительных успехов во внешней торговле. Экспорт увеличился с 20 миллионов долларов в 1792 году до более чем 94 миллионов долларов в 1801 году, импорт — с 23 миллионов долларов в 1790 году до 110 миллионов долларов в 1801 году, а реэкспортная торговля подскочила с 1 миллиона долларов в 1792 году до почти 50 миллионов долларов в 1800 году. Это процветание, конечно, было основано на необычных условиях, но оно заложило основу для будущего экономического роста. Удаление британских войск с территории США, а также признание испанцами южной границы и предоставление доступа к Миссисипи ослабили иностранную угрозу для приграничных общин, обуздали сепаратистские импульсы среди жителей Запада и способствовали включению Запада в состав Союза. Кроме того, к концу десятилетия беспокойные американцы начали проникать в испанские Флориду и Луизиану, готовя почву для будущих приобретений. Федералисты добились международного уважения к Соединенным Штатам, которого не было в 1780-х годах. Они добились выхода из французского альянса, что сделало возможной по-настоящему независимую внешнюю политику. Немногие десятилетия в истории США были столь опасными и в то же время столь богатыми на свершения.

Федералисты также оставили после себя долговременное наследие в виде практики и доктрины. Унаследовав недоверие к контролю внешней политики со стороны исполнительной или законодательной власти, основатели создали смешанное конституционное устройство, имеющее мало оснований для исторического опыта. Не имея прецедентов, которыми он мог бы руководствоваться, Вашингтон превратил причуды Конституции в работоспособную систему. В результате внешняя политика не была демократической в любом реальном смысле этого слова. Неоднозначность Конституции привела бы к злоупотреблениям исполнительной власти и напряженному конфликту между исполнительной и законодательной властью. Но эта система подчиняла внешнюю политику народной воле в большей степени, чем другие правительства того времени. Вашингтонская администрация также ввела в действие свод доктрин, которые четко ассимилировали американский опыт и точно отражали народные чаяния. Основываясь на предпосылке об американской исключительности, она призывала к независимости от Европы и предвкушала тот день, когда американская империя будет соперничать со Старым Светом по размерам и силе. Важно отметить, что хотя Джефферсон приветствовал то, что он назвал «революцией 1800 года», он не отрекся от наследия федералистов. Напротив, он и его преемники усовершенствовали его, превратив во внешнюю политику независимости и экспансии, которой нация будет руководствоваться долгие годы.

3. «Очищенный, как огнём»:

Республиканство, уничтоженное и подтвержденное, 1801–1815 гг.

Никто лучше Томаса Джефферсона не олицетворяет основные элементы ярко выраженного американского подхода к внешней политике. «Он думал об Америке так, как мы любим думать о себе, — пишут Роберт Такер и Дэвид Хендриксон, — и видел её значение, как и мы до сих пор, в терминах больших, чем мы сами». Как и его соотечественники в то время и после, Джефферсон проводил резкое различие между «высокой нравственной целью», которая вдохновляла Америку, и «низкими мотивами власти и целесообразности, которые двигали другими». Он отказывался от амбиций в отношении Соединенных Штатов и, вступая в споры с другими государствами, часто вставал на высоту моральных принципов. По крайней мере, в теории он отвергал механизмы традиционной европейской дипломатии. Рассматривая войну как главного врага свободы, он утверждал, что отвергает силу как инструмент дипломатии, предпочитая, как он выражался, «квакерскую систему». После потрясений 1790-х годов он жаждал отделиться от Европы, говорил о «разводе» с Британией и Францией и даже об изоляции от внешнего мира по типу Китая. «Обещание государственного устройства Джефферсона, — заключают Такер и Хендриксон, — заключалось в новой дипломатии, основанной на доверии свободного и добродетельного народа, которая обеспечит цели, основанные на естественных и универсальных правах человека, средствами, избежавшими войны и её развращения».[216]

Джефферсон также был «практическим идеалистом» (зачастую скорее практическим, чем идеалистическим), и в этом он задал устойчивый тон внешней политике своей страны. За его принципиальностью скрывались грандиозные амбиции. Республиканская идеология покоилась на двух столпах — коммерческой и земельной экспансии, каждая из которых требовала контактов и иногда провоцировала конфликты с внешним миром, что превращало мечту Джефферсона об экономическом взаимодействии и политическом разделении в химеру. Пришёл ли он к осознанию этого, неясно. Ясно лишь то, что он был готов отбросить свои угрызения совести, чтобы достичь своих целей. Он стремился использовать европейскую систему в интересах Америки, заявляя при этом о моральном превосходстве своей нации. Временами он был готов использовать коварные и даже двуличные средства для достижения целей, которые он считал благородными или просто необходимыми.

Успехи и неудачи Джефферсона имели эпические масштабы и были характерны для всей его нации. Его идеологический пыл и уверенность в себе придавали его дипломатии непоколебимую силу. Благодаря умелому маневрированию и необыкновенной удаче он в первый же срок своего правления получил для Соединенных Штатов огромную территорию Луизианы. Как это часто бывает, успех породил почти фатальное высокомерие. Его последующие попытки «завоевать без войны» в ожесточенной борьбе с Англией за права нейтралитета потерпели неудачу. Он отказался поступиться своими принципами или бороться за них, подтолкнув своего доверенного лица и преемника Джеймса Мэдисона к войне, которой они оба боялись и которая могла стать катастрофической. Однако Соединенные Штаты выжили, и уже одно это, казалось, оправдывало их политику и подтверждало в глазах лидеров и народа силу их принципов и институтов.[217]

I

Джефферсон вступил в должность при необычайно благоприятных обстоятельствах. К концу 1800 года европейские военные столкнулись в ничью. Поражение Наполеона от Австрии укрепило французский контроль над континентом и оставило Англию без союзников, но британское господство на морях стояло на пути к полной победе Франции. Каждая из сторон была вынуждена перегруппироваться. После года переговоров Амьенский мир (март 1802 года) официально завершил войну. Договор оставил нерешенными большинство центральных вопросов и продлился менее года. Но он дал Джефферсону драгоценную передышку, чтобы осуществить передачу власти, которую он назвал «революцией 1800 года», укрепить своё положение и успокоить разногласия, которые раздирали нацию в последние годы правления Адамса.

Хотя в 1801 году Соединенные Штаты были гораздо сильнее и увереннее, чем в момент вступления Вашингтона в должность президента, по европейским меркам они оставались слабыми. Население удвоилось с 1776 года, превысив к началу века пять миллионов человек (примерно пятая часть — рабы) и укрепив представления о будущем могуществе и величии, но оно все ещё было разбросано в основном изолированными общинами на огромных пространствах земли. Принятие Вермонта, Теннесси и Кентукки в качестве штатов и организация территорий в Индиане и Миссисипи укрепили владения первоначального союза. Однако связи между западными поселениями и морским побережьем оставались непрочными, и на протяжении всей войны 1812 года сохранялись дезунионистские планы и иностранные интриги. Соединенные Штаты разжирели на европейских войнах. Сельское хозяйство и торговля процветали. Но процветание зависело от внешней торговли, вызванной войной, что делало их весьма уязвимыми перед внешними силами. Новая столица в Вашингтоне, украшенная несколькими претенциозными зданиями, но в остальном представлявшая собой «место с несколькими плохими домами, обширными болотами, примостившееся на окраине слишком малонаселенной, слабой и бесплодной страны», символизировала грандиозные устремления и сохраняющуюся отсталость новой республики.[218]

Несмотря на свой радикальный предвыборный имидж, Джефферсон сохранил инструменты и придерживался основной направленности внешней политики своих предшественников. Будучи поборником государственной власти и прерогатив Конгресса в эпоху федерализма, на своём посту он значительно расширил полномочия центрального правительства и с помощью личного убеждения и партийной дисциплины установил твёрдый контроль над Конгрессом. Он сохранил систему кабинета министров, унаследованную от Вашингтона. Не понаслышке наблюдая за проблемами Адамса, он держал свой собственный кабинет под строгим контролем, и эта система, которую его государственный секретарь Мэдисон считал вполне приемлемой. Антимилитарист по своей философии и решительно настроенный на сокращение государственных расходов, Джефферсон охотно воспользовался случаем установления мира в Европе, чтобы радикально сократить армию и флот. Придерживаясь республиканской доктрины, он сместил акцент военной политики с регулярной армии на ополчение и с океанского флота на небольшие канонерские лодки, предназначенные для обороны гаваней. Однако он сохранил основную военную структуру, созданную федералистами. Он даже дополнил её, основав Военную академию США в Вест-Пойнте для подготовки офицерского корпуса.[219]

С приходом к власти Наполеона привлекательность Франции для Джефферсона ослабла, и третий президент был ещё более решительно, чем его предшественники, настроен на проведение независимой внешней политики. Его инаугурационная приверженность «миру, торговле и честной дружбе со всеми нациями, не вступая в союзы ни с одной из них» в менее квалифицированных выражениях повторяла настроения «Прощальной речи» Вашингтона и подтверждала скептикам его независимость духа. Рассматривая отделение от «раковых опухолей» и «язв» европейского общества и «безумцев» и «тиранов» европейской политики как необходимое условие чистоты американских институтов, он тщательно избегал любых иностранных связей, которые, подобно французскому союзу, могли бы поставить под угрозу свободу действий Америки, разжечь её внутреннюю политику или загрязнить её советы. Он отказался связывать Соединенные Штаты с лигой вооруженных европейских нейтралов, призванных защищать свободу морей, даже если она поддерживала принципы, с которыми американцы были согласны. Однако Джефферсон ни в коем случае не был изоляционистом, а его дипломатия отличалась гибкостью и прагматизмом. Будучи проницательным наблюдателем мировых событий, он понимал, как работает европейская система политики, и быстро использовал её в своих интересах. Он был готов отступить от принципов ради продвижения американских интересов, вплоть до того, что рассматривал возможность заключения союза с Англией во время Луизианского кризиса.[220]