Чтение онлайн

Однако после Гражданской войны американский бизнес стал активнее участвовать в международной деятельности. Правительство и бизнес спонсировали участие в выставках и всемирных ярмарках, чтобы привлечь рабочих-иммигрантов и иностранный капитал и продать свои товары. Впервые у страны появился избыток капитала, который можно было экспортировать. Американские предприниматели разрабатывали шахты и строили железные дороги в других странах, особенно в таких дружественных для иностранных инвесторов, как Мексика Порфирио Диаса. При поддержке J. P. Morgan & Co. Джеймс Скримерс соединил кабелем Соединенные Штаты с большей частью Южной Америки. Американские компании доминировали на российских рынках в таких различных областях, как сельскохозяйственная техника и страхование жизни. Ни одна компания не превзошла Standard Oil Джона Д. Рокфеллера по размаху своих зарубежных операций. С самого начала Рокфеллер взял курс на захват «самого большого рынка во всех странах». При содействии американских консулов, которые даже покупали лампы на свои средства и распространяли их, чтобы создать спрос, его нефть и керосин нашли огромный рынок в быстро индустриализирующейся Европе. По словам одного из представителей Standard Oil, корпорация «проложила себе путь в большее количество уголков цивилизованных и нецивилизованных стран, чем любой другой продукт в истории бизнеса, исходящий из одного источника». По всей Восточной Азии голубые жестяные банки Standard Oil были основой местной экономики, из них делали черепичные крыши, чашки для опиума и хибачи. Уже в 1940-х годах «лампы Рокфеллера» были символом статуса во Вьетнаме.[643]

Внешняя политика Америки позолоченного века отражала эти перекрестные течения. Государственные деятели уделяли сравнительно мало времени внешней политике, потому что в этом не было необходимости, а внутренние проблемы, как правило, были более насущными. «Президент редко уделяет пристальное и постоянное внимание внешней политике», — заметил англичанин Джеймс Брайс.[644] Большинство лидеров по понятным причинам не решались брать на себя крупные обязательства за рубежом. Что касается Европы, то они категорически отказывались это делать. Внешняя политика, которую называют «старой парадигмой», обычно состояла из импровизированных и специальных ответов на события за рубежом.[645]

Но это была лишь одна сторона картины. Многие молодые американцы, особенно отпрыски элиты, разделяли растущее чувство растущей мощи и статуса нации в мире. Некоторые предупреждали об опасностях в меняющейся международной ситуации и призывали пересмотреть традиционные принципы внешней политики. Некоторые считали, что внутренние императивы требуют более активной политики. Конечно, генерального плана или грандиозного замысла не было, но многие американцы соглашались с необходимостью расширения внешних рынков и усиления влияния США в Западном полушарии и на Тихом океане. Некоторые даже выражали заинтересованность в приобретении территорий.

В эпоху, когда политические партии были раздроблены и практически равны по силе, а центральное место занимали внутренние вопросы, позиции партий по внешней политике не были резко очерчены. Республиканцы и демократы сходились во мнении, что Соединенные Штаты должны воздерживаться от участия в политике, союзах и войнах Европы. Большинство американцев поддерживали расширение влияния своей страны в Западном полушарии.

Демократическая партия, состоящая из представителей различных региональных и социально-экономических интересов, оставалась верна своим джефферсоновским корням, поддерживая принципы laissez-faire, ограниченного правительства и бережливости. Большинство демократов выступали за свободную торговлю и против протекционизма. Некоторые, как алабамец Морган, поддерживали экспансионизм южных демократов в 1850-х годах, выступая за агрессивное освоение внешних рынков, большой современный флот и строительство Исламского канала, чтобы освободить Юг от «иностранного» гнета со стороны британских кредиторов и северных реконкисты. Морган даже одобрял приобретение заморских территорий для усиления политической мощи Юга и обеспечения убежища для колонизированных чернокожих. С другой стороны, подавляющее большинство южан выступало против политики, которая могла привести к поглощению небелых народов, усилению федерального правительства и конкуренции с их сельскохозяйственной продукцией. Большинство демократов считали торговую и территориальную экспансию противоречащей американским традициям и принципам. Некоторые, например Джеймс Блаунт из Джорджии, считали, что колониальные приобретения слишком напоминают навязывание Севером внешнего правления побежденному Югу.[646]

Республиканская партия во многом изжила свою антирабовладельческую платформу, благодаря которой она появилась на свет. Большинство республиканцев по-прежнему верили в сильное центральное правительство и субсидирование экономического роста с помощью защитного тарифа. Некоторые придерживались осторожных вигских взглядов, выступая против экспансии. Другие вслед за Сьюардом выступали за более жесткую внешнюю политику, большой флот и строительство канала. Партия переходила от своих вигских корней к открытой поддержке экспансии и даже империализма.

Поскольку время не требовало этого (и, вероятно, не позволило бы), среди дипломатов «позолоченного века» не было Джефферсона, Джона Куинси Адамса или Сьюарда, а попытки историков сделать из Джеймса Г. Блейна одного из них остаются неубедительными. Государственные секретари Уильям Эвартс (1877–81), Фредерик Фрелингхейзен (1881–85) и Томас Байярд (1885–89) в большинстве вопросов проявляли осторожность. Они управляли американской дипломатией без бравады, но со спокойной компетентностью.[647] Президент Гровер Кливленд, демократ, отличался упрямством, отсутствием воображения и замкнутостью мышления, но он не боялся принимать жесткие внешнеполитические решения. Временами он проявлял достойную восхищения склонность делать правильные вещи по правильным причинам, внося элемент морали в ту сферу деятельности и политический климат, где она обычно отсутствовала.

Блейн служил в начале 1880-х и 1890-х годов и был далеко не самым ярким, противоречивым и важным из всех. Обаятельный, энергичный и очень амбициозный — «Когда я чего-то хочу, я ужасно этого хочу», — сказал он однажды, — «Рыцарь с плюмажем» был полным политическим животным и яростным республиканцем.[648] Упорный, подозрительный и склонный к интригам, он часто был связан с коррупцией, которой была отмечена эпоха. Если он и был замешан в этом, то был слишком умен, чтобы попасться. Будучи государственным секретарем, он был гораздо более склонен к проецированию американской силы за границу, чем юристы, которые предшествовали и следовали за ним. Он с характерной для него энергией стремился к расширению торговли и влияния США в Западном полушарии и Тихоокеанском регионе. Он разделял с предыдущими поколениями американцев чувство величия и судьбы нации. Он разработал концепцию империи, которая включала в себя доминирование США в полушарии, торговое господство в Тихом океане, канал, принадлежащий Америке, и даже приобретение Гавайев, Кубы и Пуэрто-Рико. Особенно в первый срок своего пребывания на посту госсекретаря «Джинго Джим», как его называли, мог быть импульсивным, жестким и бесчувственным к другим народам. Его дипломатия также иногда отличалась демагогией.[649] Ему было отказано в величии отчасти из-за этих недостатков в его руководстве, но ещё больше из-за того, что его ощутимые достижения были немногочисленны, а также потому, что время не ставило перед ним таких внешнеполитических задач, с которыми сталкивались его более знаменитые предшественники. В то же время его «проект» экспансии США и его наставничество над такими будущими лидерами, как Уильям Маккинли и Джон Хэй, позволяют считать его главным связующим звеном между экспансионизмом времен антебеллума и империализмом США конца XIX века.[650]

Инструменты внешней политики Позолоченного века отражали скорее замкнутое прошлое нации, чем её глобальное будущее. Государственный департамент избежал худших злоупотреблений эпохи баловней, но его штат в восемьдесят один человек оставался небольшим для зарождающейся мировой державы. Рабочие часы были неторопливыми — с 9:00 до 16:00; темп работы был очень медленным.[651] Методы работы штата восходят к Джону Куинси Адамсу. Большую часть работы выполнял один человек — легендарный Алви Эди, бюрократ высочайшего класса, который почти сорок лет проработал вторым помощником госсекретаря. Будучи институциональной памятью Госдепартамента и мастером дипломатической практики, Эйди составлял большинство инструкций и депеш. «Нет ни одного котенка, родившегося во дворце, который бы не написал поздравительное письмо тому странствующему коту, который мог бы быть его отцом, — шутил позже Теодор Рузвельт, — а старина Ади делает это за меня!»[652]

Звание посла все ещё считалось слишком претенциозным для республики, и американских дипломатов часто превосходили представители гораздо более мелких государств. Все они были политическими назначенцами. Некоторые, такие как Джеймс Рассел Лоуэлл в Англии и Эндрю Диксон Уайт в Германии, отличились. Большая часть «иностранной службы» состояла из «второсортного персонала, часто вынужденного жить в третьесортных условиях», что заставило Джона Хэя сравнить дипломатическое призвание с «католической церковью, рассчитанной только на целибатов».[653] В таких местах, как Япония, из-за постоянных нападений на иностранцев и разрушительных пожаров, дипломатическая служба могла быть опасной для жизни. Дипломатическое сообщество отличалось удивительной неформальностью и легкостью передвижения. Эбенезар Дон Карлос Бассет стал первым министром США на Гаити и первым афроамериканцем, занимавшим дипломатический пост. Когда срок его полномочий истек, он поступил на гаитянскую дипломатическую службу, а затем стал генеральным консулом в США.[654] К этому времени число консульств выросло до двухсот, к ним добавились четыреста агентств в менее важных областях. Некоторые консульства обеспечивали солидную зарплату, большинство же компенсировали скудные деньги экзотическим местом проживания.[655]

Состояние вооруженных сил отражало настроение страны, не имеющей серьёзной внешней угрозы и все ещё страдающей от последствий долгой и кровопролитной войны. Могучая армия, разгромившая Конфедерацию, была демобилизована. Крошечный остаток, разбросанный по постам на Западе, занимался ликвидацией сопротивления индейцев. Некогда гордый американский флот также был развален, и к 1870-м годам он занимал место ниже «флотов» Парагвая и Турции. «Упоминание о нашем флоте вызывает лишь улыбку», — огрызался один из судостроителей. «У нас нет и шести кораблей, которые могли бы удержать в море во время войны любую морскую державу», — протестовал будущий первосвященник морской мощи капитан Альфред Тайер Мэхэн.[656]

Однако даже в Позолоченный век появились признаки институциональных изменений, которые ознаменуют восхождение Америки к мировой власти. В двадцатом веке ожидалась существенная реформа Государственного департамента, но консульская служба была модернизирована и ориентирована на поиск рынков сбыта. Армия стремилась повысить качество рядового состава и лучше обучать офицеров, создала разведывательное подразделение, а в 1885 году провела первые крупномасштабные маневры. Настоящим центром реформ Позолоченного века стал военно-морской флот. Подстегиваемая агрессивными и порой тревожными военно-морскими офицерами и опасениями войны с Чили, администрация Честера А. Артура в начале 1880-х годов начала масштабные усилия по строительству современного флота, создав Военно-морской колледж и Управление военно-морской разведки и заказав три новых бронированных крейсера для защиты торговых судов в отдалённых районах. Кливленд продолжил программу военно-морского строительства. К 1890-м годам модернизация шла полным ходом.