Чтение онлайн

Колумбийская выставка в Чикаго в 1893 году одновременно символизировала и праздновала наступление совершеннолетия нации. Организованная в честь четырехсотлетия «открытия» Америки Колумбом, она была использована американскими чиновниками для продвижения торговли с Латинской Америкой.[703] Его футуристические экспонаты позволяли заглянуть в жизнь двадцатого века. Здесь демонстрировалась высокая и низкая культура, в том числе шоу Буффало Билла на Диком Западе, первое колесо обозрения и экзотические выступления танцовщицы живота из Маленького Египта. В нём были представлены американские технологии и массовая культура, которая станет главным экспортом нации в следующем веке. Прежде всего, это был патриотический праздник достижений США, прошлых, настоящих и грядущих. Француз Поль де Бурже был «ошеломлен… удивлением» от увиденного — «эта удивительно новая страна», «опережающая эпоху».[704]

Удивление и гордость все чаще сменялись страхом и предчувствиями. В 1890-е годы американцы пережили внутренние потрясения и ощутили внешние угрозы, которые вызвали глубокое беспокойство и подтолкнули их к усилению дипломатической активности, росту напористости и зарубежной экспансии. По иронии судьбы, всего через месяц после открытия Колумбийской выставки нацию потряс самый серьёзный экономический кризис в её истории. Спровоцированная крахом одного из британских банковских домов, Паника 1893 года опустошила страну, вызвав только за тот год около пятнадцати тысяч неудач в бизнесе и 17-процентную безработицу. Депрессия потрясла нацию до глубины души, подорвав оптимизм и вызвав серьёзные сомнения в новой индустриальной системе.[705] Социальные и политические проблемы в сочетании с нестабильной экономикой породили растерянность в настоящем и тревогу за будущее.[706] В 1880-х годах в Соединенные Штаты ежегодно прибывало около полумиллиона иммигрантов. Этнический состав этих новоприбывших — итальянцы, поляки, греки, евреи, венгры — вызывал у старых американцев ещё большее беспокойство, чем их численность, угрожая однородному социальному порядку. Разросшиеся, уродливые города, которые они населяли, вызывали опасения за выживание более простой, аграрной Америки.

Казалось, что сама демократия находится под угрозой. Гигантские корпорации, такие как Standard Oil, Carnegie Steel, Pennsylvania Railroad, и финансировавшие их огромные банковские дома, такие как J. P. Morgan and Co, поначалу восторженно приветствовались за их производственные возможности, но затем стали вызывать все больше подозрений из-за якобы коррупционных и эксплуататорских методов, использованных так называемыми баронами-разбойниками для их создания, огромной власти, которой они обладали, и их угрозы индивидуальному предпринимательству. На выставке в Чикаго историк Фредерик Джексон Тернер представил доклад, в котором американская демократия объяснялась наличием западного фронтира. Появившись в то время, когда демографы утверждали (как оказалось, ошибочно), что континентальная граница закрылась, работы Тернера вызвали опасения, что фундаментальные ценности нации находятся под угрозой. Подобные опасения породили «социальное недомогание», охватившее Соединенные Штаты на протяжении большей части десятилетия.[707]

Кризис проявлялся по-разному. Растущая воинственность рабочих — только в 1894 году было проведено 1400 забастовок — и применение силы для её подавления создавали угрозу социальному порядку, что пугало солидных граждан среднего класса. Насилие, сопровождавшее «резню» в Хоумстеде в Пенсильвании в 1892 году, где частные охранные службы сражались с рабочими, и забастовку Пульмана в Иллинойсе два года спустя, во время которой были убиты тринадцать забастовщиков, было особенно тревожным. Марш на Вашингтон «армии» безработных Джейкоба Кокси весной 1894 года с требованием федеральной помощи и «восстание» популистов — фермеров Юга и Запада, предлагавших серьёзные политические и экономические реформы, — предвещали радикальный переворот, способный изменить основные институты.

Нация также оказалась под угрозой из-за рубежа. Непростое равновесие, установившееся в Европе после Ватерлоо, казалось все более под угрозой. В 1890-х годах империалистическая экспансия во всём мире ускорилась. Раздел Африки близился к завершению. После поражения Японии от Китая в войне 1894–95 годов европейские державы обратились к Восточной Азии, вместе со своим азиатским новичком разграничивая сферы влияния, угрожая ликвидировать то, что осталось от суверенитета беспомощного Срединного Королевства, возможно, закрыв его для американской торговли. Некоторые европейцы заговорили о том, чтобы сомкнуть ряды против растущей торговой угрозы со стороны США. Некоторые страны повысили тарифы. Угроза Великобритании навязать имперские предпочтения в своих обширных колониальных владениях предвещала дальнейшее сокращение рынков, которые в годы депрессии считались как никогда важными.[708]

Мрачность и тревога 1890-х годов породили настроение, благоприятное для войны и экспансии. Они вызвали шумный национализм и патриотизм с распростертыми орлами, проявившийся в зажигательных маршах Джона Филипа Соузы и внешне эмоциональных проявлениях благоговения перед флагом. Слово «джингоизм» было придумано в Великобритании в 1870-х годах. Ксенофобия расцвела в Соединенных Штатах в 1890-х годах в нативистских нападках на иммигрантов у себя дома и словесных оскорблениях в адрес наций, задевающих честь США. Для некоторых американцев воинственная внешняя политика давала выход сдерживаемой агрессии и отвлекала от внутренних трудностей. По словам сенатора от Массачусетса Генри Кэбота Лоджа, она могла «ударить по голове… теми вопросами, которые смущали нас дома».[709]

Социальное недомогание также вызвало озабоченность вопросами мужественности. Депрессия лишила многих американских мужчин средств для содержания своих семей. Подрастающее поколение, которое не участвовало в Гражданской войне и помнило только её славу, все больше опасалось, что индустриализм, урбанизация и иммиграция, а также расширяющиеся классовые и расовые различия лишают американских мужчин мужских достоинств, которые считались необходимыми для эффективного управления страной. Появление воинственного женского движения, требующего участия в политической жизни, ещё больше поставило под угрозу традиционную роль мужчин в американской политике. Для некоторых джинго более решительная внешняя политика, война и даже приобретение колоний подтвердили бы их мужественность, вернули бы утраченную гордость и мужественность и узаконили бы их традиционное место в политической системе. «Война полезна для нации», — провозгласил конгрессмен из Иллинойса. «Война — это плохо, несомненно, — добавил Лодж, — но есть вещи гораздо хуже как для наций, так и для людей», к которым он отнес бы бесчестие и неспособность энергично защищать интересы нации.[710]

Изменения внутри страны и за рубежом убедили некоторых американцев в необходимости пересмотреть давно устоявшиеся представления о внешней политике. Дальнейшее сокращение расстояний, появление угрожающего оружия, возникновение новых держав, таких как Германия и Япония, и всплеск империалистической активности убедили некоторых военных лидеров в том, что Соединенные Штаты больше не обладают свободой от внешней угрозы. Изолированные от гражданского общества, все более профессионализирующиеся, их собственные интересы, казалось, счастливо совпадали с интересами нации, они настаивали на пересмотре политики национальной обороны и создании современной военной машины. Они продвигали новую (по крайней мере, для американцев) идею о том, что даже в мирное время нация должна готовиться к войне. Офицеры армии добавили Германию и Японию в список потенциальных врагов нации и предупредили о возникающих угрозах со стороны европейского империализма, торгового соперничества и иностранных вызовов каналу, контролируемому американцами. Они начали настаивать на создании расширенной, более профессиональной регулярной армии по европейским образцам.[711]

Сторонники нового флота приводили более убедительные аргументы и добивались больших результатов. Самым горячим и влиятельным сторонником морской мощи в конце XIX века был капитан Альфред Тайер Мэхэн, сын одного из первых комендантов Вест-Пойнта. Будучи посредственным моряком, ненавидевшим морскую службу, младший Мэхэн спас свою пошатнувшуюся карьеру, приняв должность старшего преподавателя в новом Военно-морском колледже. Составляя курс военно-морской истории, он написал свою классическую работу «Влияние морской силы на историю» (1890). Мэхэн утверждал, что Соединенные Штаты должны отказаться от своей оборонительной, «континенталистской» стратегии, основанной на защите гаваней и торговых рейдах, и перейти к более ориентированному на внешний мир подходу. Британия добилась статуса великой державы, контролируя моря и доминируя в мировой торговле. Так и Соединенные Штаты, по его мнению, должны агрессивно конкурировать за мировую торговлю, создавать крупный торговый флот, приобретать колонии для получения сырья, рынков сбыта и военно-морских баз, а также строить современный линкорный флот, «руку наступательной мощи, которая только и позволяет стране распространять своё влияние вовне». Такие шаги обеспечили бы процветание США, сохранив морские пути открытыми в военное и мирное время. Искусный публицист, а также влиятельный стратегический мыслитель, Мэхэн завоевал всемирное признание в 1890-х годах; его книга стала международным бестселлером. На родине уже происходило возрождение военно-морского флота. Идеи Мэхэна послужили убедительным обоснованием для создания нового флота линкоров и более агрессивной внешней политики США.[712] Некоторые гражданские лица также призывали к активной внешней политике, даже к отказу от давних ограничений на заключение союзов и запретов на зарубежную экспансию. По словам одного из сенаторов, такая политика была достаточно эффективна, «когда мы были эмбриональной нацией», но сам факт превращения Соединенных Штатов в крупную державу теперь требует отказа от неё.[713] Будучи растущей великой державой, Соединенные Штаты имели интересы, которые необходимо было защищать. Они должны взять на себя ответственность за собственное благополучие и за мировой порядок, которые вытекали из их нового статуса. «Миссия этой страны заключается не только в том, чтобы позировать, но и в том, чтобы действовать… — провозгласил в 1898 году бывший генеральный прокурор и государственный секретарь Ричард Олни, — не упускать ни одной подходящей возможности для содействия прогрессу цивилизации».[714]

Со времен Джефферсона американцы стремились решать насущные внутренние проблемы с помощью экспансии, а в 1890-х годах они все чаще искали решения внутренних проблем за рубежом. Считалось, что с исчезновением фронтира необходимо найти новые выходы для энергии и предприимчивости Америки за рубежом. В мире, движимом дарвиновской борьбой, где выживал только сильнейший, Соединенные Штаты должны были агрессивно конкурировать. Паника 1893 года ознаменовала приход к власти «тезиса о перенасыщении». Традиционный интерес Америки к внешней торговле теперь превратился почти в навязчивую идею. Бизнесмены все чаще обращались за помощью к Вашингтону.[715] Многие американцы были согласны с тем, что для эффективной конкуренции на мировых рынках Соединенным Штатам необходим островной канал и островные базы для его защиты. В напряженной атмосфере 1890-х годов некоторые сторонники так называемой большой политики даже призывали к приобретению колоний.

Идея заморской империи столкнулась с национальной традицией антиколониализма, и в 1890-х годах, как и прежде, американцы горячо обсуждали, какими средствами они могут наилучшим образом выполнить своё провиденциальное предназначение. Поднимающаяся элита, живо интересовавшаяся внешней политикой, внимательно следила за аналогичными дебатами об империи в Великобритании и адаптировала их аргументы к Соединенным Штатам.[716] Некоторые продолжали настаивать на том, что нация должна сосредоточиться на совершенствовании своих внутренних институтов, чтобы служить примером для других. Но по мере того как американцы все больше осознавали своё растущее могущество, другие настаивали на том, что на них лежит Богом данная обязанность распространять благословения своих превосходных институтов на менее удачливые народы по всему миру. Бог «готовит в нашей цивилизации штамп, с помощью которого можно наложить печать на народы», — провозгласил конгрегационалистский служитель Джосайя Стронг, — и «готовит человечество к тому, чтобы принять наш отпечаток».[717]