Чтение онлайн

Расизм и популярные представления об англосаксонстве и бремени белого человека помогали оправдать навязывание американского правления «отсталому» населению. Даже когда Соединенные Штаты и Великобритания продолжали конфликтовать по различным вопросам, американцы превозносили кровные узы и общее наследие англоязычных народов. Согласно англосаксонским представлениям, американцы и британцы стояли вместе на вершине иерархии рас, превосходящих друг друга по интеллекту, промышленности и морали. Некоторые американцы гордились славой Британской империи и в то же время предсказывали, что со временем они вытеснят её. Соединенные Штаты должны были стать «большей Англией с более благородной судьбой», — провозгласил сенатор от штата Индиана и убежденный сторонник экспансии Альберт Джеремайя Беверидж.[718] Убежденность в англосаксонстве помогала рационализировать жесткие меры по отношению к низшим расам. Лишая прав и проводя сегрегацию афроамериканцев у себя дома, некоторые американцы продвигали идею распространения цивилизации на менее развитые народы за рубежом. Недавний опыт обращения с коренными американцами послужил удобным прецедентом. Таким образом, сторонники экспансии легко примиряли империализм с традиционными принципами. Экономическое проникновение или даже колонизация менее развитых районов якобы принесёт этим народам пользу, поскольку они смогут воспользоваться преимуществами американских институтов. Аргументируя американизацию и возможную аннексию Кубы, экспансионист Джеймс Харрисон Уилсон объединил все это вместе: «Давайте возьмем этот курс, потому что он благороден, справедлив и правилен, а кроме того, потому что за него придётся платить».[719]

Новые настроения рано проявились в напористой дипломатии президента Бенджамина Харрисона и государственного секретаря Джеймса Г. Блейна. В ответ на нападения на американских миссионеров Харрисон присоединился к другим великим державам в попытке заставить китайское правительство уважать права иностранцев. Он также приказал построить специально сконструированные канонерские лодки для демонстрации флага в китайских водах. Запугивание Гаити и Санто-Доминго в тщетных поисках военно-морской базы в Карибском бассейне, воинственное отношение к мелким инцидентам с Италией и Чили, а также неудачный шаг 1893 года по аннексии Гавайев — все это свидетельствовало о явном изменении тона американской политики и принятии новых, более агрессивных методов.

Вторая администрация Гровера Кливленда (1893–97 гг.) покончила с попыткой республиканцев приобрести Гавайи. Будучи противником экспансии и аннексии, Кливленд обладал сильным чувством добра и зла в таких вопросах. Он отозвал договор об аннексии из Сената и отправил Джеймса Блаунта из Джорджии с секретной миссией по изучению фактов на Гавайи. Блаунт также выступал против заморской экспансии как в принципе, так и по расовым мотивам. «У нас нет ничего общего с этими людьми», — воскликнул он однажды о венесуэльцах. Он проигнорировал неистовые предупреждения нового гавайского правительства о том, что Япония готова захватить острова, если Соединенные Штаты откажутся. Он пришёл к правильному выводу, что большинство гавайцев выступают против аннексии и что смена правительства была подстроена американцами для защиты собственных прибылей. В своём докладе он решительно высказался против аннексии.[720] Столкнувшись с разделенным Конгрессом и нацией, погруженной в экономический кризис, Кливленд был склонен вернуть королеву Лилиуокалани к власти, но его также беспокоила судьба мятежников. Королева пригрозила им головой и имуществом. Не получив ни от одной из сторон заверений и не желая принимать решение самостоятельно, он передал вопрос на рассмотрение Конгресса. После многомесячных дебатов законодатели смогли прийти к единому мнению о целесообразности признания существующего гавайского правительства. Кливленд неохотно согласился.[721]

Даже обычно осторожный и настроенный против экспансии Кливленд не избежал влияния духа времени. В январе 1894 года его администрация втянула американскую власть во внутреннюю борьбу в Бразилии. Подозревая (вероятно, ошибочно), что Британия хочет использовать конфликт для укрепления своих позиций в этой важной латиноамериканской стране, Кливленд направил пять кораблей нового военно-морского флота — самого внушительного из когда-либо отправленных в море — для прорыва блокады повстанцев и защиты американских кораблей и экспорта. Когда флот отправился демонстрировать флаг в другом месте, частные интересы взяли на себя задачу канонерской дипломатии. С молчаливого согласия или при молчаливой поддержке Кливленда колоритный промышленник, судостроитель и торговец оружием Чарльз Флинт оснастил торговые и пассажирские суда самым современным оружием, включая «динамитную пушку», которая могла стрелять снарядом весом 980 фунтов. Он направил свой «флот» к побережью Бразилии. Одна лишь угроза применения пресловутой динамитной пушки помогла сломить мятежников и удержать правительство у власти, укрепив влияние США в Бразилии. В ноябре 1894 года бразильцы заложили в Рио-де-Жанейро краеугольный камень памятника Джеймсу Монро и его доктрине.[722]

В следующем году администрация Кливленда вмешалась в пограничный спор между Великобританией и Венесуэлой по поводу Британской Гвианы, дав новое, более расширительное толкование этой доктрины. Спор затянулся на долгие годы. Венесуэла неоднократно пыталась втянуть в него Соединенные Штаты, говоря о нарушениях заявления Монро. Каждый раз Вашингтон вежливо отказывался, и не совсем понятно, почему именно сейчас Кливленд принял вызов, которому его предшественники благоразумно сопротивлялись. Он был неравнодушен к отстающим. Возможно, им двигал горячий антиимпериализм. Несомненно, он реагировал на внутреннее давление, отчасти вызванное лоббированием сомнительного бывшего американского дипломата, ныне работающего на Венесуэлу. Британия выглядела особенно агрессивной в полушарии, и Соединенные Штаты все более остро воспринимали её позицию. Некоторые американцы опасались, что британцы могут использовать этот спор, чтобы получить контроль над рекой Ориноко и закрыть её для торговли. В целом Кливленд реагировал на широкую угрозу растущего европейского империализма и опасения, что европейцы могут обратить своё внимание на Латинскую Америку, тем самым напрямую угрожая интересам США. Он решил использовать этот спор для утверждения превосходства США в Западном полушарии.[723]

Важно, что в этот момент Ричард Олни сменил Уолтера Грешема на посту государственного секретаря. Не отличавшийся тактом и изяществом — ведь генеральный прокурор Олни только что силой подавил Пульмановскую забастовку — он быстро задал тон вторжению США. В записке Олни от 20 июля 1895 года, которую Кливленд назвал «двадцатидюймовой пушкой» (новые линкоры Dreadnought были оснащены двенадцатидюймовыми орудиями), прокурорским языком утверждалось, что доктрина Монро оправдывает вмешательство США и требует от Великобритании арбитражного разбирательства. Что ещё более важно, в ней утверждалась гегемонистская власть. Сегодня «Соединенные Штаты практически суверенны на этом континенте», — провозглашал он, — «и их решение является законом для тех субъектов, которые они ограничивают своим вмешательством». Газета «Нью-Йорк уорлд» с воодушевлением рассказывала о «пылу», охватившем нацию после послания Олни.[724]

Ещё более удивительным, чем сам факт вторжения США и сила взрыва Олни, было молчаливое согласие Британии. Поначалу потрясенный тем, что Соединенные Штаты занимают столь экстравагантную позицию по «такому сравнительно небольшому вопросу», премьер-министр лорд Солсбери задержался на четыре месяца, прежде чем ответить. Затем он прочитал начинающей нации лекцию о том, как вести себя во взрослом мире, отвергнув её претензии и посоветовав ей заниматься своими делами. Теперь, как он выразился, «безумный насквозь», Кливленд ответил ему тем же. С обеих сторон, как это часто случалось в XIX веке, пошли разговоры о войне. И снова США выбрали удачный момент. Британия была отвлечена кризисами на Ближнем Востоке, в Восточной Азии и особенно в Южной Африке, где назревала война с бурами. Как и прежде, угроза войны вызвала у обеих стран родственные узы, которые становились все крепче на протяжении всего столетия. Лондон предложил, а затем быстро отказался от этой идеи из-за возражений США, провести конференцию для определения значения доктрины Монро, что стало значительной уступкой. Он также молчаливо уступил США в определении доктрины Монро и их гегемонии в полушарии.[725]

Более или менее уложившись в общий принцип, две страны, что неудивительно, решили свои разногласия за счет Венесуэлы. Ни одна из англосаксонских стран не испытывала особого уважения к третьей стороне, «беспородному государству», — пренебрежительно воскликнул Томас Байярд, работавший в то время в Лондоне в качестве первого посла США. Они не собирались оставлять вопросы войны и мира в его руках. Британия согласилась выступить в качестве арбитра, как только Соединенные Штаты примут её условия. Затем обе страны навязали возмущенной Венесуэле договор, предусматривающий арбитраж и не дающий ей представительства в комиссии. Британия получила многое из того, что хотела, за исключением полосы земли, контролирующей реку Ориноко, — именно то, что Вашингтон стремился от неё скрыть. Венесуэла получила очень мало. Несмотря на взрывы Олни, Соединенные Штаты добились признания Великобританией расширенной интерпретации доктрины Монро и большей доли в торговле северной части Южной Америки. Взрывная речь Олни ещё больше заявила всему миру и особенно Великобритании, что Соединенные Штаты готовы занять своё место среди великих держав, что бы ни думали европейцы. Он возвел доктрину Монро почти в ранг священного писания у себя дома и ознаменовал конец британских попыток оспорить главенство США в Карибском бассейне.[726]

С 1895 по 1898 год экспансионистская программа была четко сформулирована и широко разрекламирована и обрела множество приверженцев. В избирательной кампании 1896 года между республиканцем Уильямом Маккинли из Огайо и демократом Уильямом Дженнингсом Брайаном из Небраски центральное место занимали внутренние вопросы, особенно любимая программа Брайана — чеканка серебряных монет. Но в платформе республиканцев была заложена полноценная экспансионистская программа: уход европейцев из полушария; добровольный союз англоязычных народов в Северной Америке, то есть Канады; строительство контролируемого США истмийского канала; приобретение Виргинских островов; аннексия Гавайев; независимость Кубы. Война 1898 года предоставила возможность реализовать многое из этой программы и даже больше.[727]

II

То, что когда-то называли испано-американской войной, стало ключевым событием переломного десятилетия, воплотившим в жизнь «большую политику» и обозначившим Соединенные Штаты как мировую державу. Немногие события в истории США были настолько овеяны мифами и фактически тривиализированы. Само название книги, разумеется, является ошибочным, поскольку в нём не упоминаются Куба и Филиппины — ключевые участники конфликта. Несмотря на четыре десятилетия «ревизионистской» науки, в популярной прессе продолжают приписывать войну сенсационной «желтой прессе», которая якобы привела в военное бешенство невежественную общественность, которая, в свою очередь, подтолкнула слабых лидеров к ненужной войне.[728] Сама война была сведена к комической опере, а её последствия отвергнуты как отклонение. Такое отношение подрывает понятие войны по расчету, позволяя американцам держаться за идею собственных благородных целей и избавляя их от ответственности за войну, которую они стали считать ненужной, и за результаты империализма, которые они стали считать неблаговидными.[729] Подобные интерпретации также не учитывают, насколько война и её последствия представляли собой логическое завершение основных тенденций во внешней политике США XIX века. Это был не столько случай, когда Соединенные Штаты почти случайно пришли к величию, сколько случай, когда они сознательно и целенаправленно шли к своей судьбе.[730]

Война выросла из революции на Кубе, которая во многом стала результатом географической близости острова к США и его экономической зависимости от них. Как и в случае с гавайской революцией, ключевую роль сыграла тарифная политика США. Договор о взаимности с Испанией 1890 года вызвал экономический бум на острове. Но тариф Вильсона-Гормана 1894 года, лишив кубинский сахар привилегированного положения на американском рынке, привел к экономическому опустошению и вызвал широкие политические волнения. Революционные настроения тлели уже давно. В 1895 году такие изгнанники, как поэт, романист и лидер патриотов Хосе Марти, вернулись из США, чтобы разжечь восстание. Обеспокоенные возможными планами США в отношении Кубы, Марти, Масимо Гомес и Антонио Масео стремились к быстрой победе, проводя политику выжженной земли — «отвратительного опустошения», как они её называли, — стремясь превратить Кубу в пустыню и тем самым изгнать Испанию с острова. Испанский генерал Валериано «Мясник» Вейлер в ответ начал проводить жестокую политику «примирения», загоняя крестьян в укрепленные районы, где их можно было контролировать. Результаты оказались катастрофическими: 95 тысяч человек умерли от болезней и недоедания. С другой стороны, погода, болезни и кубинское оружие нанесли страшный урон молодым и плохо подготовленным испанским войскам: по оценкам, ежегодно погибало тридцать пять тысяч человек. Повстанцы использовали мачете с особенно ужасающим эффектом, заваливая сахарные и ананасовые поля головами испанских солдат.[731]