Чтение онлайн

Установление дипломатических отношений стало единственным ощутимым результатом соглашений Рузвельта и Литвинова. Рузвельт порадовал Советы, назначив их давнего защитника Уильяма К. Буллита первым послом США в Москве. Буллит взялся за дело со свойственным ему рвением, в свободное время пытаясь научить русских бейсболу, а кавалерию Красной армии — явно непролетарскому виду спорта — поло. Планы по строительству на Москве-реке посольства США по образцу Монтичелло Джефферсона вызвали положительные отзывы Рузвельта и советского диктатора Иосифа Сталина.[1221] Для обеих стран теплый блеск ожиданий быстро сменился разочарованием. Сталин, по-видимому, надеялся на активное сотрудничество США в блокировании Японии. Когда этого не произошло, а японская угроза, как оказалось, ослабла, его интерес к тесным отношениям ослаб. С точки зрения США, Советский Союз не выполнил своих обязательств по прекращению пропаганды в Соединенных Штатах. Переговоры о займах быстро зашли в тупик, и Литвинов решительно отверг требования США о выплате старых долгов. «Ни одна страна сегодня не платит по своим долгам», — настаивал недоверчивый министр иностранных дел, в словах которого было больше правды, чем дипломатии.[1222] Антисемиту Буллиту было особенно неприятно иметь дело с евреем Литвиновым, а жизнь в советском полицейском государстве требовала от американских дипломатов много сил. Бейсбол и поло так и не прижились; в Москве не было Монтичелло. Отношения быстро испортились. В 1936 году разочарованный Буллит покинул Советский Союз убежденным и ярым антикоммунистом.[1223]

В единственном предложении инаугурационной речи Рузвельта, посвященном внешней политике, содержалась запоминающаяся, но в то же время весьма расплывчатая фраза «В области мировой политики я посвящаю эту нацию политике доброго соседа». Подразумевая общее применение, она стала отождествляться с Западным полушарием и стала одним из самых важных наследий Рузвельта. Являясь продуктом корысти и целесообразности, а также сильной дозы идеализма и более чем малой толики искренней доброй воли, политика доброго соседа на своём начальном этапе прекратила существующую военную оккупацию и отказалась от права США на военное вмешательство, не отказавшись от своего главенствующего положения в полушарии и доминирующей роли в Центральной Америке и Карибском бассейне. Со временем она вышла за рамки политики и перешла в сферу культурного обмена.[1224]

Гувер заложил фундамент. Вскоре после выборов 1928 года избранный президент продолжил традицию личной дипломатии, начатую Чарльзом Эвансом Хьюзом, отправившись в двухмесячное турне доброй воли по Латинской Америке, где он публично использовал фразу «добрый сосед». Вступив в должность, он вывел морскую пехоту из Никарагуа и пообещал вывести её из Гаити. Он не стал публично отказываться от «Рузвельтовского следствия» доктрины Монро, но прямо отказался от вмешательства для защиты американских инвестиций. Он принял новую, более гибкую политику в отношении признания. Он был близок к тому, чтобы извиниться за американскую оккупацию Гаити и Никарагуа. Опираясь на идеи Вильсона, он стремился с помощью коммерческих и финансовых соглашений способствовать стабильности в Латинской Америке и тем самым создать в Западном полушарии модель мира во всём мире. Его нежелание корректировать тарифную и кредитную политику в соответствии с суровыми реалиями трудных времен обрекало его экономическую программу на провал. Его более широкие амбиции отошли на второй план, когда он был полностью поглощён Великой депрессией и в конечном итоге оказался бессилен перед ней.[1225]

Обладая обычно острым чутьем на связи с общественностью, Рузвельт сделал фразу о добром соседе частью своего политического лексикона и расширил политику и дух, завоевав похвалу на родине и уважение во всём полушарии. В отсутствие какой-либо непосредственной угрозы для Америки и с учетом того, что расширение торговли было главным приоритетом, было целесообразно примирить народы, которые Соединенные Штаты часто унижали. Приход к власти диктаторов в Центральной Америке обеспечил стабильность и устранил давление, требующее вмешательства США. Рузвельт понимал, что из-за своего богатства и могущества Соединенные Штаты будут вызывать недовольство у многих латиноамериканцев, но он считал «очень важным устранить любые законные основания для их критики».[1226] Истоки добрососедства лежали гораздо глубже. Отвернувшись от Европы и Азии в 1930-е годы, Соединенные Штаты стали уделять больше внимания своему полушарию. Что ещё более важно, депрессия помогла народам разных континентов идентифицировать себя друг с другом так, как они не могли этого сделать раньше. Латиноамериканцы могли воспринимать своих северных соседей как жертв той же бедности и нужды, которую они долго терпели. Утратив веру в собственную исключительность, североамериканцы были менее склонны навязывать свою волю и ценности другим. Ослабление в Соединенных Штатах в 1930-е годы глубоко укоренившихся расовых и антикатолических предрассудков также способствовало большему принятию латиноамериканцев. Среди интеллектуалов обоих континентов происходило активное взаимообогащение идеями. В Соединенных Штатах латиноамериканское и особенно мексиканское искусство вошло в моду. Латинские сюжеты и звезды завоевали популярность в кинотеатрах.[1227]

Не успел Рузвельт вступить в должность, как очередная революция на Кубе подвергла испытанию его благие намерения. Депрессия сильно ударила по Кубе, вызвав восстание студентов, солдат и рабочих против президента Херардо «Мясника» Мачадо. Когда Мачадо ответил государственным террором, Рузвельт отправил своего друга Уэллса на Кубу в качестве посла для урегулирования кризиса. Уэллс помог сместить Мачадо, но спустя две смены правительства посол был встревожен радикальным поворотом революции. Президент Рамон Грау СанМартин, упрямый независимый врач и университетский профессор, стремился провести масштабные реформы, в то время как рабочие объявили забастовку и захватили сахарные заводы. Аристократичный Уэллс был потрясен приходом к власти всякого сброда и опасался коммунистического влияния среди рабочих. Он считал Грау благонамеренным, но нечетко мыслящим и безнадежно неэффективным. Хотя он пытался замаскировать это как «временное» и «строго ограниченное» вмешательство, он действовал очень похоже на своих предшественников, несколько раз осенью 1933 года призывая американские войска восстановить порядок и заменить Грау на более надежное правительство.[1228]

В отличие от своих предшественников, Рузвельт отказался, что стало первым важным шагом в процессе «добрососедства». Уэллс отказал Грау в признании, что само по себе является мощным оружием. Рузвельт разрешил ему использовать политические средства для подрыва правительства и направил военные корабли, чтобы продемонстрировать мощь США. Но он решительно отклонил неоднократные призывы о предоставлении войск. На него повлиял его бывший начальник из Министерства военно-морского флота Джозефус Дэниелс, тогдашний посол в Мексике, который развенчал страхи Уэллса перед коммунизмом и решительно посоветовал отказаться от военного вмешательства. Что ещё более важно, Соединенные Штаты вскоре должны были встретиться с другими странами полушария в Монтевидео, где вмешательство должно было стать ключевым вопросом, и Рузвельт не хотел нести на себе клеймо ещё одного кубинского вторжения. Острая необходимость в расширении торговли с Латинской Америкой делала акцент на подходе «бархатных перчаток». В конечном итоге Уэллс добился своих целей без применения военной силы. При его поддержке группа армейских заговорщиков во главе с Фульхенсио Батистой свергла правительство Грау. Со временем Батиста установил диктатуру, которая, как и диктатура Трухильо в Доминиканской Республике, обеспечивала порядок без американской оккупации или военного вмешательства.[1229]

Вопрос о военной интервенции был главным в повестке дня конференции в Монтевидео в сентябре 1933 года. Эта встреча стала знаменательной тем, что жительница Кентукки и профессор Чикагского университета Софонисба Брекинридж стала первой женщиной, представлявшей Соединенные Штаты на международной конференции. Следуя прецеденту Хьюза, Халл принял участие в конференции и использовал свою домашнюю политическую манеру Теннесси для общения с латиноамериканскими делегатами, забегая на собрания, чтобы тепло пожать руку и сказать «Привет!» иногда удивленным дипломатам, незатейливо представляясь как «Халл из Соединенных Штатов». Когда латиноамериканские страны потребовали от американских делегатов твёрдого и недвусмысленного согласия с тем, что «ни одно государство не имеет права вмешиваться во внутренние и внешние дела другого», Халл смело вышел на трибуну и заявил, что «ни одно правительство не должно опасаться вмешательства со стороны Соединенных Штатов при администрации Рузвельта», чем вызвал горячие аплодисменты собравшихся участников конференции.[1230] Подписанное впоследствии соглашение изменило обязательство исключить договорные обязательства. Чтобы успокоить все ещё не успокоившихся соседей, Рузвельт вскоре после конференции твёрдо заявил, что «определенная политика Соединенных Штатов отныне — это политика против вооруженного вмешательства».[1231]

Вслед за этим администрация предприняла ощутимые шаги. Соглашение с Кубой от 1934 года отменило неприятную поправку Платта, положив конец первому этапу особых отношений США с этой страной. В том же году последние морские пехотинцы покинули Гаити. Два года спустя было заключено новое соглашение, по которому Панама получала большую долю доходов от канала и отменяла пункт договора 1903 года, дающий Соединенным Штатам право вмешиваться в её внутренние дела.

В рамках перехода к политике невмешательства Соединенные Штаты в 1930-х годах также изменили свою политику в отношении признания. Вашингтон часто отказывал в признании, чтобы сдержать революции или устранить правительства, захватившие власть военным путем, в последний раз, конечно, на Кубе. Переворот, совершенный командиром Национальной гвардии Анастасио Сомосой в Никарагуа в 1936 году, стал пробным камнем для перемен. Некоторые латиноамериканские наблюдатели уже тогда предвидели, какую жестокую диктатуру установит Сомоса. Один американский дипломат сетовал, что создание Национальной гвардии дало Никарагуа «инструмент для уничтожения конституционной процедуры», предлагая «один из самых печальных примеров……нашей неспособности понять, что мы не должны вмешиваться в дела других людей».[1232] С другой стороны, Соединенные Штаты не испытывали энтузиазма по поводу дальнейшего вмешательства в дела Никарагуа. Многие латиноамериканцы внимательно следили за тем, что же на самом деле означают обещания США о невмешательстве, когда их проверяют на практике. Как и Стимсон ранее, некоторые американские чиновники пришли к выводу, что по крайней мере диктатура Сомосы может принести стабильность в хронически неспокойную страну. Как и во многих других случаях в мире дипломатии, ни вмешательство, ни невмешательство не выглядели полностью удовлетворительными. В данном случае Соединенные Штаты предпочли сделать выбор в пользу бездействия.

Халл также возглавил реализацию экономической составляющей политики добрых соседей. Будучи страстным сторонником свободной торговли на протяжении всей своей карьеры, он с благословения Рузвельта помог провести через Конгресс в 1934 году Закон о взаимных торговых соглашениях, который давал исполнительной власти широкие полномочия вести переговоры с другими странами о снижении тарифов до 50%. Этот проект Халла помог устранить привычные ожесточенные баталии в Конгрессе по поводу тарифов и связанные с ними перетасовки. С 1934 года остается основой тарифной политики США.[1233] Под его чутким руководством соглашения нашли особое применение в Латинской Америке. В случае с Кубой и странами Центральной Америки они поощряли экспорт американских готовых изделий и импорт сельскохозяйственной продукции, такой как кофе, сахар и табак, укрепляя тем самым квазиколониальные отношения, которые тормозили их экономическое развитие и усиливали их зависимость от Соединенных Штатов. Наряду с Экспортно-импортным банком, который предоставлял другим странам кредиты на покупку товаров в США, соглашения о взаимной торговле помогли утроить объем торговли США с Латинской Америкой в период с 1931 по 1941 год. Они укрепили доминирующую роль Соединенных Штатов в торговле между странами полушария.

Политика добрых соседей — это не просто политика и программы, это ещё и глубоко личное отношение к Франклину Рузвельту. Его искренняя привязанность к людям отразилась на его внешней политике, как и его способность идентифицировать себя с теми, кого он назвал бы «простым человеком», что нашло особый отклик в Латинской Америке. Будучи когда-то таким же властным, как кузен Теодор, Рузвельт сохранил некоторую снисходительность, но он уже давно пришёл к выводу, что с дипломатической точки зрения целесообразно — и это хорошая политика — культивировать дружбу между добрыми соседями. Он из кожи вон лез, чтобы продемонстрировать, что Латинская Америка имеет значение, устраивая такие мероприятия, как Панамериканский день в американских школах. Его властное присутствие в сочетании с популистскими инстинктами привлекало латиноамериканцев, что сделало его самым популярным президентом США за всю историю полушария в целом.[1234] В 1934 году он продолжил новую традицию личной дипломатии, посетив Южную Америку, побывав даже на Гаити, в Панаме и Колумбии. Его прибытие на межамериканскую конференцию в Буэнос-Айресе вскоре после переизбрания в 1936 году было триумфальным, национальным праздником, собравшим огромные восторженные толпы. Латиноамериканская пресса приветствовала его как «великого демократа», чей «Новый курс» послужил образцом реформ, в которых нуждалась Латинская Америка.[1235] Буэнос-Айрес стал кульминацией первой фазы политики добрых соседей. В заметно изменившемся климате Рузвельт внес значительные изменения, прежде всего формальное прекращение военных интервенций и целенаправленные усилия по культивированию доброй воли, не изменив при этом сути отношений «патрон-клиент». Поскольку после 1936 года внимание мировой общественности переключилось на надвигающиеся кризисы в Восточной Азии и Западной Европе, политика добрых соседей все больше фокусировалась на обороне полушария.[1236]

III

Когда в 1930-х годах угроза войны возросла, американцы отреагировали на неё с яростной решимостью не вмешиваться. Меньшинство интернационалистов по-прежнему выступало за коллективную безопасность для предотвращения войны, но большинство американцев предпочитали сосредоточиться на внутренних проблемах, избегать международного сотрудничества, сохранять полную свободу действий и избегать войны практически любой ценой. Термин «изоляционизм» часто — и ошибочно — применяется ко всей истории США. Лучше всего он подходит к 1930-м годам.[1237] Конечно, Соединенные Штаты никогда не стремились полностью отгородиться от мира, как это делали Китай и Япония до XIX века. Американцы проявляли живой интерес к событиям за рубежом, поддерживали дипломатические контакты с другими странами и стремились поддерживать процветающую торговлю. Но их страстное стремление в 1930-е годы оградить нацию от внешних связей и войн вполне заслуживает ярлыка изоляционистов.