Чтение онлайн

Хотя эти шаги были ловким использованием Акта о нейтралитете, они не помогли ни Лиге, ни Италии. Лига все же объявила Италию агрессором и ввела ограниченные санкции. Однако, во многом из-за страха британцев и французов перед войной, из запретного списка были исключены такие жизненно важные товары, как нефть. Эта огромная лазейка значительно смягчила последствия и без того неэффективного морального эмбарго. Санкции раздражали Италию, но не останавливали её. Коллективная безопасность была ещё больше подорвана, когда стало известно, что британский министр иностранных дел сэр Сэмюэл Хоар и французский премьер-министр Пьер Лаваль разработали план, по которому мир можно было купить, отдав Италии две трети Эфиопии. Не обращая внимания на слабую реакцию Запада и используя все инструменты современной войны, включая отравляющий газ, Италия завершила своё завоевание за восемь месяцев, а затем вышла из Лиги Наций. Отсутствие Соединенных Штатов в Лиге дало европейцам удобное оправдание для бездействия; их слабость, в свою очередь, подтвердила недоверие американцев и подпитала изоляционистские настроения.[1253]

Гражданская война в Испании была не менее сложной, а разработанная политика, по мнению многих американцев, была столь же неудовлетворительной. Правые повстанцы под предводительством фашиста Франсиско Франко и при поддержке Германии и Италии попытались военным путем свергнуть демократическое правительство, поддерживаемое социалистами, коммунистами и анархистами и опирающееся на Советский Союз, в ходе особенно жестокого гражданского конфликта, который привлек внимание всего мира. Гражданская война в Испании стала для многих американцев поводом для расцвета, эпической борьбой между добром и злом. Большинство граждан, конечно, оставались неосведомленными и равнодушными, но группы с каждой стороны политического спектра взялись за дело с почти фанатичным рвением. Встревоженные отношением правительства к испанской церкви, американские католики, становившиеся все более мощным политическим лобби, сплотились на стороне Франко. Либералы и радикалы, включая писателей, звезд кино, журналистов, интеллектуалов и левых агитаторов, горячо поддерживали лоялистов. Около 450 американцев даже сформировали бригаду имени Авраама Линкольна, чтобы сражаться на стороне правительства. Брошенные в бой в начале 1937 года без должной подготовки, они понесли ужасающие потери в том, что многие считали благородным делом.[1254]

Администрация снова сотрудничала с западными демократиями, по крайней мере косвенно, но её политика была непопулярна внутри страны и имела пагубные последствия за рубежом. Стремясь сдержать гражданскую войну в Испании, британцы и французы наивно приняли политику невмешательства. Соединенные Штаты пошли им навстречу, отказавшись применить законы о нейтралитете, которые, по их утверждению, не распространялись на гражданские войны, и вновь объявив моральное эмбарго на продажу военных товаров обеим фракциям. Когда экспортеры проигнорировали это требование, Конгресс ввел эмбарго на поставку оружия обеим сторонам. В условиях, когда Германия и Италия щедро поддерживали повстанцев, моральное эмбарго действовало против лоялистов, которые, будучи признанным правительством, могли рассчитывать на получение военных поставок из-за границы. Этот так называемый злонамеренный нейтралитет был призван удержать Соединенные Штаты от участия в войне и умиротворить американских католиков. Он также отражал опасения в правительственных кругах, особенно в высших эшелонах Государственного департамента, что победа лоялистов приведет к захвату Испании коммунистами, что может иметь побочные эффекты в других странах Европы и угрожать торговле и инвестициям США. Некоторые консервативные дипломаты назвали войну конфликтом «мятежников против бунтовщиков», «между национализмом, с одной стороны, и большевизмом в голом и неприкрашенном виде — с другой».[1255] С другой стороны, либералы, даже такие изоляционисты, как сенатор Най, все больше опасались, что Соединенные Штаты пособничают победе фашистов. Жестокие бомбардировки и обстрелы мирных жителей немецкими и итальянскими воздушными эскадрильями в Гернике в апреле 1937 года, позднее увековеченные в потрясающей фреске Пабло Пикассо, вызвали международное возмущение, став, по словам одной американской газеты, актом «зверской свирепости».[1256] Тем не менее, администрация придерживалась своей политики до победы Франко весной 1939 года, в основном потому, что Рузвельт был обездвижен из-за противодействия его попытке укомплектовать Верховный суд судьями, которые ему симпатизировали, и не хотел рисковать новым поражением. Позднее Франко похвалил Соединенные Штаты за «жест, который мы, националисты, никогда не забудем»; Рузвельт признал «большую ошибку».[1257]

Трудности с реализацией нейтралитета привели в 1937 году к требованиям о пересмотре законодательства. Интернационалисты по-прежнему выступали против обязательного эмбарго на поставки оружия и займов и требовали от президента дискреционных полномочий для поддержки коллективной безопасности. Некоторые члены Конгресса, все более обеспокоенные угрозой войны, хотели закрыть большую лазейку, распространив эмбарго на все товары. Даже такие изоляционисты, как Бора, протестовали против сдачи традиционных нейтральных прав, считая её «трусливой» и «подлой». Другие же опасались, что полное эмбарго нанесет ущерб американской экономике.

Финансист и бывший советник президента Бернард Барух, царь промышленной мобилизации во время Первой мировой войны, предложил умное решение. Настаивая на том, что путы займов и риск перевозки военных материалов представляют наибольшую угрозу для нейтралитета, он предложил, чтобы Соединенные Штаты «продавали любой воюющей стороне все, кроме смертоносного оружия, но на условиях „деньги на бочку и приходите и забирайте“». Схема Баруха предлагала привлекательность мира без ущерба для процветания. Рузвельт поддержал схему «наличными и с собой», понимая, что она может помочь Великобритании и Франции в случае войны. Он искал дискреционные полномочия для применения этого принципа. На этот раз, что примечательно, ему это удалось. 1 мая 1937 года во время рыбалки в Мексиканском заливе он подписал документ, сохранявший эмбарго на поставки оружия и займов и запрещавший американцам путешествовать на воюющих кораблях. Она также давала президенту широкие дискреционные полномочия по применению принципа cash-and-carry в торговле с воюющими сторонами. Этот компромисс позволил американцам получить свой пирог и съесть его тоже, предположительно минимизируя риск войны без полного отказа от американской торговли. Газета New York Herald-Tribune назвала закон 1937 года «актом, призванным уберечь Соединенные Штаты от вмешательства в войну 1914–18 годов».[1258] На самом деле, продолжая связывать американцам руки в важнейших областях, он, вероятно, поощрял дальнейшую агрессию и, в конечном счете, способствовал развязыванию войны, которой страна не могла избежать.

Рузвельт также действовал вне рамок Закона о нейтралитете, иногда неясными способами, тщетно пытаясь повлиять на ход мировых событий. Он разделял решимость большинства американцев держаться подальше от войны. Лучшим способом сделать это, по его мнению, было предотвратить войну. Похоже, он рано пришёл к выводу, что Германия, Италия и Япония угрожают миру. Осознавая ограниченность собственной свободы действий, он искал способы «вложить немного стали в британский позвоночник», даже рассказывая британским представителям о том, как он учился в немецкой школе, где противостоял местному хулигану. Стремясь «сблизиться с целью предотвратить войну или сократить её сроки, если она все же начнётся», с 1934 по 1937 год он предлагал различные схемы, призванные стимулировать сопротивление Великобритании странам оси и создать основу для англо-американского партнерства. Он предложил обмениваться информацией о вооружениях и промышленной мобилизации. Он одобрил сохранение Королевским флотом эсминцев сверх договорных лимитов и предложил обмениваться моряками на военных кораблях. Уже в 1934 году он предложил «объединенные действия» для предотвращения или локализации войны. Позже он предложил расширить доктрину эффективной блокады, включив в неё сухопутное сообщение, — средство изоляции агрессоров, которое переросло в его речь о карантине. Его главное предложение заключалось в проведении международной мирной конференции под эгидой США, которая должна была побудить участников договориться о ряде принципов. Если они откажутся или согласятся, но впоследствии нарушат свои обещания, их можно будет заклеймить как преступников. Рузвельт надеялся, что в ходе этого процесса американцы получат представление о той международной роли, которую они должны играть.[1259]

Эти усилия не принесли ощутимых результатов. Пропасть недоверия была слишком глубока, чтобы её можно было преодолеть мелкими жестами. Что бы ни говорил Рузвельт в частном порядке, британцы рассматривали законы о нейтралитете как непреодолимое препятствие для сотрудничества с Соединенными Штатами и резкое ограничение возможностей президента по выполнению обязательств. Они отвергли некоторые из его предложений как «опасно несерьезные» и «немного слишком наивные и упрощенные». Его неортодоксальный стиль также создавал проблемы. Его предложения часто передавались в косых и эллиптических формах и были окутаны тайной. Иногда британцы пропускали сигналы. В любом случае они опасались, что Соединенные Штаты «подведут нас или ударят в спину после того, как мы, вопреки всему, вырвались вперёд». Восхождение Невилла Чемберлена на пост премьер-министра именно тогда, когда Рузвельт предложил созвать международную конференцию, было особенно неудачным. Чемберлен не доверял ни Соединенным Штатам, ни Рузвельту. В любом случае он был настроен на то, чтобы избежать войны путем переговоров. Позорное поражение Рузвельта в судебном поединке заставило британцев ещё больше сомневаться в его способности выполнять любые обязательства.[1260]

Всего через два месяца после подписания Рузвельтом Закона о нейтралитете 1937 года в Восточной Азии разразилась война. Инцидент на мосту Марко Поло в Пекине 7 июля 1937 года спровоцировал столкновения между китайскими и японскими войсками, которые быстро переросли в полномасштабную войну. В отличие от Мукдена в 1931 году, японцы не инсценировали этот инцидент. На этот раз гражданское правительство в Токио использовало столкновение, чтобы устранить гоминьдановскую угрозу гегемонии Японии в регионе, который считался жизненно важным для её безопасности и процветания. Вскоре конфликт охватил Северный Китай и распространился на юг. Используя современное оружие с безжалостной точностью, японские войска захватили Шанхай, крупнейший город Китая. Затем последовало печально известное «изнасилование Нанкина» — шесть недель террора, отмеченных безудержными поджогами и грабежами, массовыми казнями военнопленных и безжалостной резней мирных жителей, в том числе женщин и детей. Бесчисленные женщины были жестоко изнасилованы и принуждены к проституции. В общей сложности, возможно, было убито до трехсот тысяч китайцев.[1261] Даже эти ужасающие методы не смогли усмирить Китай. Чан Кайши переместил своё правительство в Чангкинг, во внутренние районы страны. Втянувшись в более сложную борьбу, чем предполагалось, японцы продолжали сражаться, чтобы положить конец тому, что они эвфемистически назвали «Китайским инцидентом».

В Соединенных Штатах реакция на китайско-японскую войну была разной. Многие американцы по-прежнему видели в Японии оплот против Советской России и даже против китайского революционного национализма. Некоторые американцы ценили процветающую торговлю с Японией. С другой стороны, многие все чаще становились на чью-либо сторону. Миссионеры, оставшиеся помогать китайцам, рассказывали об ужасах японской агрессии; особое возмущение вызвали рассказы об изнасиловании Нанкина. Предупреждая, что Соединенные Штаты не должны быть запуганы «нациями Аль Капоне», миссионеры призывали к «христианскому бойкоту» японских товаров и прекращению продажи военных материалов в Японию. Их усилия дополнили романистка Перл Бак и магнат журнала Time-Life Генри Люс, оба дети родителей-миссионеров. Миллионы американцев прочитали роман Перл Бак «Добрая земля», впервые опубликованный в 1931 году, и отождествили себя с китайскими крестьянами, о которых в нём рассказывалось. Киноверсия романа появилась в 1937 году. Все более популярные высокотиражные журналы Люса и киножурналы «Марш времени» также представляли идеализированные образы Китая и Чан Кайши, недавно принявшего христианство. Со временем такие образы повлияли на мнение американцев в отношении Японии и Китая. Независимо от своих симпатий, американцы в конце 1937 года решительно выступали против вступления в войну.[1262]

Официальная реакция США на китайско-японскую войну отражала амбивалентность нации. Как и в случае с Эфиопией и Испанией, Рузвельт манипулировал нейтралитетом США, чтобы повлиять на события так, как было выгодно ему и большинству американцев. Осознавая, что денежные операции будут выгодны японцам, и пользуясь отсутствием объявления войны, он отказался ссылаться на законы о нейтралитете. Но дальше этого он не пошёл, и его последующие действия были характерно неуловимы. В октябре 1937 года в Чикаго, оплоте изоляционизма, он ненадолго порадовал интернационалистов своей знаменитой речью, в которой призвал к карантину заразы агрессии, по крайней мере, намекнув на санкции. По-видимому, неверно истолковав неожиданно позитивную реакцию страны или не зная, что делать после её получения, он быстро пошёл на попятную, заявив на следующий день, что «„санкции“ — ужасное слово для использования. Они ушли в прошлое». В решении войны в Азии, как и в других вопросах, американцы и европейцы проявляли друг в друге самые худшие качества. Когда в ноябре 1937 года в Брюсселе состоялась организованная Лигой встреча сторон, подписавших пакт девяти держав (без Японии), один лишь намек на санкции вызвал в Госдепартаменте Халла резкий отказ и призыв прервать заседание. На короткое время воодушевленные карантинной речью Рузвельта, европейцы были готовы рискнуть санкциями не больше, чем Соединенные Штаты. И снова ненадежность США дала им удобный повод ничего не делать. «Вряд ли это люди, с которыми можно пойти на тигровую охоту», — усмехалась сестра Чемберлена.[1263]

Даже потопление японцами судна ВМС США не смогло спровоцировать Соединенные Штаты на активные действия. 11 декабря 1937 года, в разгар изнасилования Нанкина, японская авиация подвергла бомбардировке и обстрелу канонерскую лодку USS Panay, находившуюся на реке Янцзы и занимавшуюся эвакуацией гражданского населения. Пилоты жестоко расправились с выжившими, пытавшимися спастись в спасательных шлюпках. Судно «Панай» было потоплено, сорок три моряка и пять гражданских лиц получили ранения, трое американцев погибли. Рузвельт и другие высшие должностные лица были в ярости и подумывали о карательных мерах. Но это шокирующе жестокое и неспровоцированное нападение не вызвало ярости, подобной той, что была на «Мэне» или «Лузитании». Более того, американцы, казалось, из кожи вон лезли, чтобы не дать разгореться военному духу. Некоторые даже требовали, чтобы американские корабли были выведены из Китая. Японское правительство, очевидно, потрясенное не меньше Соединенных Штатов, быстро принесло извинения, пообещало выплатить компенсации семьям погибших и раненых и предоставило гарантии от будущих нападений. Что ещё более показательно и раскрывает другую сторону японского общества, тысячи простых граждан, следуя древнему обычаю, прислали выражения сожаления и небольшие денежные пожертвования, которые были использованы для ухода за могилами американских моряков, похороненных в Японии.[1264]