Чтение онлайн

Боксерский афоризм «Чем они больше, тем сильнее падают» применим к экономике США в 1930-х годах. Признанная мировая экономическая держава 1920х годов, Соединенные Штаты были опустошены депрессией. Поскольку экономика страны была менее регулируемой и, следовательно, более волатильной, у неё было меньше подушек безопасности от потрясений. После кратковременного подъема в 1930 году она оказалась на дне из-за европейского кризиса. В период с 1929 по 1932 год валовой национальный продукт упал на 50%, производство — на 25%, строительство — на 78%, а инвестиции — на ошеломляющие 98%. Безработица выросла до 25%. В условиях растущего голода и бездомности традиционный американский оптимизм уступил место отчаянию. Интернационализм, конкурировавший с более традиционными взглядами в 1920-е годы, сменился новым изоляционизмом.[1198]

Основные тенденции международной политики 1930-х годов были наглядно продемонстрированы во время Маньчжурского кризиса 1931–32 годов, ставшего первым шагом на пути к войне. Маньчжурия, в полтора раза превышающая по площади Техас, стратегически расположенная между Китаем, Японией и Россией, с начала века была очагом конфликта великих держав в Северо-Восточной Азии. Малонаселенная, плодородная в сельскохозяйственном отношении и богатая сырьем и древесиной, она как магнит притягивала к себе внешние державы, особенно Японию, чьи мечты о национальной славе требовали внешних ресурсов. Маньчжурия традиционно была частью Китая — ведь последняя династия происходила оттуда. Однако по мере того, как императорский Китай переживал трудные времена, великие державы все чаще вторгались в его дела. Конфликт из-за Маньчжурии спровоцировал русско-японскую войну 1905 года. В 1907 и в 1910 годах две страны разделили её на сферы влияния. Защищенная этими соглашениями, Япония установила в южной Маньчжурии главенствующую экономическую и политическую власть.[1199]

Революционный Китай начал оспаривать внешнее влияние в Маньчжурии в конце 1920-х годов. Контроль Чан Кайши над собственно Китаем оставался в лучшем случае непрочным, но он часто использовал нападения на иностранные интересы для мобилизации внутренней поддержки, и Маньчжурия казалась особенно привлекательной целью. В 1929 году Чан начал короткую и в конечном счете провальную войну против советских интересов в Северной Маньчжурии. Не успокоившись после поражения, он последовал за ней, предприняв менее явное провокационное нападение на Японию, поощряя китайцев к эмиграции в Маньчжурию, устраивая бойкоты японских товаров и призывая местных военачальников к строительству железнодорожной линии, параллельной контролируемой японцами Южно-Маньчжурской железной дороге.[1200]

Маньчжурия, 1932 г.

Вызов Чанга вызвал серьёзное беспокойство в Японии. Депрессия принесла островному государству экономическую катастрофу, что усилило экономическое значение Маньчжурии. Япония зависела от Маньчжурии в плане продовольствия, многих жизненно важных сырьевых материалов и примерно на 40% от объема своей торговли. Хотя Япония пыталась решить нарастающие трудности в отношениях с Китаем путем переговоров, даже умеренное правительство, находившееся тогда у власти, считало Маньчжурию крайне важной. У элитного офицерского корпуса Квантунской армии в Маньчжурии были свои планы. Встревоженная китайским вызовом и кротким ответом Токио, опасаясь потерять важный плацдарм на азиатском материке, армия увидела возможность укрепить позиции Японии и свои собственные в Маньчжурии, возможно, захватить контроль над правительством у умеренных и осуществить далеко идущие экспансионистские планы в Азии. Квантунская армия рассматривала международную ситуацию как благоприятную для смелых действий. Западные державы были озабочены нарастающим экономическим кризисом, Советский Союз, казалось, вряд ли что-то предпримет. Поэтому в сентябре 1931 года в Мукдене на юге Маньчжурии армия взорвала участок собственной железной дороги, свалила вину за взрыв на китайцев и, тщательно спланировав и хорошо выполнив свой план, использовала этот инцидент как предлог для уничтожения китайского сопротивления в Маньчжурии.[1201]

Запад отреагировал так, как и предполагала Квантунская армия. Обращения Китая к Лиге Наций, Соединенным Штатам и Великобритании остались неуслышанными. На низком этапе депрессии европейские державы были поглощены внутренними проблемами, их лидеры были политически неуверенны и находились в обороне.[1202] Хотя Маньчжурия впоследствии приобрела огромное значение, в то время она казалась не более чем незначительной. Действительно, консервативные европейцы считали китайцев коварными и двуличными, а Японию рассматривали как источник стабильности и оплот против коммунизма в северо-восточной Азии. Те немногие жители Запада, которые с тревогой смотрели на японскую агрессию, отказывались рисковать и занимать жесткую позицию.

Государственный секретарь Генри Л. Стимсон поначалу довольствовался бдительным ожиданием, рассматривая инцидент как полицейскую акцию против китайских диссидентов, надеясь, что Токио сможет контролировать армию, и опасаясь, что провокационная реакция США может сплотить японский народ на стороне армии. Президент Гувер, и без того враждовавший со Стимсоном по другим вопросам, решительно выступал против рискованных действий. Соединенные Штаты все же направили высокопоставленного дипломата для участия в дискуссиях Совета Безопасности по Маньчжурии, что само по себе было важной инициативой, но дальше этого дело не пошло. Воодушевленная реакцией США, Лига приняла резолюцию, напоминающую Японии и Китаю об их обязанностях по пакту Келлога-Бриана, призывающую к мирному разрешению спора и требующую от Японии вывести свои войска. Когда это не удалось, Лига не сделала ничего другого, как приняла предложение Японии направить в Маньчжурию следственную комиссию.[1203]

В конце 1931 года кризис углубился. Квантунская армия расширила свои операции далеко за пределы Мукдена, создав угрозу всей Маньчжурии и даже Северному Китаю. Токийское правительство не хотело или не могло остановить натиск. Вильсоновская концепция коллективной безопасности призывала к экономическим санкциям, чтобы остановить агрессию. Некоторые европейцы и американцы, в том числе и Стимсон, все чаще рассматривали действия Японии как угрозу мировому порядку и были готовы пойти на такой шаг. Однако большинство американцев не видели жизненно важных интересов в Маньчжурии, и лишь немногие симпатизировали Китаю. Гувер в частном порядке размышлял о том, что, возможно, «не так уж плохо, если мистер Джап отправится в Маньчжурию, поскольку с двумя шипами в его боку — Китаем и большевиками — у него будет достаточно причин, чтобы занять себя на некоторое время». В любом случае, он решительно выступал против санкций, которые он называл «втыканием булавок в тигров». Вступление в войну с Японией из-за Маньчжурии он считал «глупостью».[1204] Без поддержки США Лига отказалась рассматривать возможность введения санкций.

Полный решимости что-то предпринять, но не имея в своём распоряжении оружия, Стимсон в январе 1932 года прибег к уловке, которая стала известна как доктрина Стимсона (первое подобное заявление со времен Тайлера). Теперь, будучи уверенным, что японская агрессия представляет угрозу мировому порядку, он надеялся использовать моральные санкции, чтобы сплотить мировое мнение против Японии. Юрист по профессии, он считал, что полезно заклеймить поведение вне закона, «поставив ситуацию в моральное русло».[1205] Подхватив идею, впервые предложенную Гувером, он сообщил Японии и Китаю, что Соединенные Штаты не признают территориальных изменений, произведенных силой и в нарушение политики «открытых дверей» и пакта Келлога-Бриана. Доктрина Стимсона оставалась односторонним заявлением о политике США. Опасаясь японской угрозы своих азиатских колоний, Франция и Великобритания отреагировали неоднозначно — Лондону потребовалось на это четыре месяца. Лига дала не более чем запоздалое и квалифицированное одобрение.

Доктрина Стимсона не оказала никакого влияния на Японию. К ноябрю Квантунская армия продвинулась почти на четыреста миль к северу от Мукдена, дав понять, что намерена захватить всю Маньчжурию. Умеренный японский кабинет пал 31 декабря 1931 года, оставив правительство в руках людей, которых Стимсон назвал «практически бешеными собаками».[1206] Вскоре после этого, как раз в тот момент, когда госсекретарь опубликовал свою доктрину, боевые действия распространились на Шанхай, крупный китайский портовый город в семистах милях к югу от Маньчжурии. Когда китайский бойкот и насилие толпы поставили под угрозу жизнь и имущество японцев, местный японский командующий направил туда свои войска. В итоге семьдесят тысяч японских солдат вошли в Шанхай. Самолеты и военные корабли подвергли бомбардировке некоторые районы города, что привело к большим жертвам среди мирного населения и предвещало кровавые расправы, которые будут происходить с мирными жителями в течение следующего десятилетия. Китай снова обратился к миру за помощью.

И снова Стимсон прибег к целесообразности. Действия Японии все труднее было оправдать с точки зрения защиты устоявшихся интересов. Ожесточенность боев и жертвы среди мирного населения в Шанхае, о которых много писали в западной прессе, вызвали возмущение во всём мире. Однако решительные действия получили лишь разрозненную поддержку. Западные державы по-прежнему погружались в депрессию. Лига ожидала отчета своей следственной комиссии. Поглощённый экономическими проблемами и находясь перед выборами, Гувер не сделал ничего, кроме усиления американских войск для защиты 3500 американцев в Шанхае. Все ещё убежденный в том, что он должен что-то предпринять, но уверенный, что Великобритания и Франция окажут не более чем «желтопузую» поддержку, Стимсон вернулся к пакту девяти держав. В открытом письме председателю сенатского комитета по международным отношениям Уильяму Бораху он обвинил Японию в нарушении этого соглашения, тем самым освободив другие подписавшие его стороны от обязательств по Вашингтонским договорам, что было тонко завуалированной и по большей части пустой угрозой того, что Соединенные Штаты могут начать военно-морское перевооружение.[1207] По его собственному признанию, Стимсон был вооружен лишь «копьями из соломы и мечами изо льда», и его заявление ничего не дало, чтобы остановить японское завоевание Маньчжурии.[1208] Япония все же вывела свои войска из Шанхая — до того, как Стимсон опубликовал письмо Бораха. Тем временем она укрепила свой контроль над Маньчжурией. Используя в качестве фигуры последнего маньчжурского императора, трагического «мальчика-императора» Генри Пу И, японцы создали в марте 1932 года марионеточное государство Маньчжоу-Го. Доклад комиссии Лиги возложил часть вины за провоцирование Мукденского инцидента на Китай, но критиковал Японию за применение чрезмерной силы. В нём содержался призыв к непризнанию Маньчжоу-Го и предложение создать автономную Маньчжурию, в которой будут соблюдаться установленные Японией права. Когда в начале 1933 года Лига приняла этот доклад, японцы вышли из неё. Остановившись в Соединенных Штатах по пути домой, делегат Йосуке Мацуока пожаловался, что Запад научил Японию играть в покер, получил большую часть фишек, а затем объявил игру аморальной и перешел на контрактный бридж.[1209]

С 1940-х годов стало общепринятым мнение, что решительный ответ Запада в 1931 году предотвратил бы Вторую мировую войну. Так называемая маньчжурская/мюнхенская аналогия, проповедующая необходимость противостояния агрессии с самого начала, стала фирменным знаком послевоенной внешней политики США. Конечно, парализующее воздействие депрессии и резкие разногласия между западными державами привели к слабой реакции. Только Соединенные Штаты сделали хоть что-то, и, как поспешили заметить британцы и китайцы, протесты Стимсона были «только словами, словами, словами, и они ничего не значат, если не подкреплены силой».[1210] Но нет никакой уверенности в том, что более жесткий ответ в Маньчжурии предотвратил бы последующую японскую и немецкую агрессию. Отсутствие ответа также не обязательно обеспечивало будущую войну. Ни Япония, ни нацистская Германия в то время не имели генерального плана или четкого графика экспансии. Простая и жесткая правда заключается в том, что у западных держав в 1931 году не было ни воли, ни средств, чтобы остановить завоевание Японией Маньчжурии. Какими бы привлекательными ни казались экономические санкции в ретроспективе, их история не внушает доверия. Как правило, они приносят успех только тогда, когда за ними объединяются крупные державы, чего, безусловно, не было в 1931–32 годах. Западные демократии вместе не смогли бы применить достаточную военную мощь, чтобы остановить Японию. Вступление в войну в 1931 году могло оказаться более катастрофичным, чем десятилетие спустя. Кризис был значим не столько тем, что разрушил устоявшийся порядок в Восточной Азии, сколько тем, что показал, что никакого порядка изначально не было. Он подчеркнул слабость Лиги Наций, но не привел к её падению. Прежде всего, она продемонстрировала пределы возможностей дипломатии в некоторых кризисных ситуациях.[1211]