Чтение онлайн

Экономический кризис, начавшийся в 1929 году, станет доминирующим и со временем уничтожит президентство Гувера. В полной мере Великая депрессия проявилась только в 1931 году, но крах фондового рынка в конце 1929 года имел немедленные и глубокие экономические последствия. В Соединенных Штатах резко сократилось производство, резко возросла безработица, все большее число предприятий и банков терпели крах. По мере углубления кризиса американские корпорации сосредоточились на внутреннем рынке. Торговля резко сократилась. Зарубежные инвестиции замедлились, а затем и вовсе прекратились. Банки перестали выдавать кредиты за границу, туризм прекратился. Доллары, на которые опиралось послевоенное восстановление экономики, иссякли, и это имело последствия для всего мира. Депрессия обнажила недостатки республиканских подходов к решению послевоенных проблем. Она подорвала престиж США в Европе, ослабив их способность руководить и готовность Европы следовать за ними. Будучи убежденным интернационалистом по многим вопросам на протяжении всей своей выдающейся карьеры, Гувер обратился внутрь себя, ища решение экономических проблем нации в основном внутри страны.

Перед лицом новых и все более сложных проблем Гувер и Стимсон придерживались привычных решений. Даже больше, чем Хьюз, квакер Гувер считал вооружение главным препятствием на пути к миру и процветанию. Поэтому он с новым рвением взялся за решение старой проблемы. Попытки распространить ограничения на другие классы кораблей, предпринятые после Вашингтонской конференции, не увенчались успехом. Последующая конференция в Женеве в 1927 году сорвалась из-за англо-американских разногласий по крейсерам, что стало одним из свидетельств резкого ухудшения американо-британских отношений в конце 1920-х годов. В отсутствие соглашения Соединенные Штаты в начале 1929 года приступили к строительству пятнадцати новых крейсеров, что означало начало новой гонки вооружений. Этот шаг США напугал Британию, заставив её согласиться на паритет с Соединенными Штатами, и привел к военно-морской конференции 1930 года в Лондоне.

Гувер придал конференции большое значение, направив на неё делегацию высокого уровня, включая Стимсона и Дуайта Морроу, и выдвинув на сайте новые смелые предложения. Соединенные Штаты и Британия быстро достигли соглашения по крейсерам, но им так и не удалось смягчить настойчивое требование Франции о заключении более широкого договора о безопасности. Лишь с большим трудом они удовлетворили требования Японии увеличить вашингтонские коэффициенты. После трех месяцев напряженных переговоров США, Британия и Япония подписали соглашение о соотношении 10:10:6 по легким крейсерам, уступив Японии 10:10:7 по тяжелым крейсерам и линкорам и паритет по подводным лодкам. Лондонское соглашение восстановило англоамериканскую дружбу и решило давно мучивший крейсеров вопрос, порадовав Гувера и Стимсона. На самом деле Лондон ознаменовал собой переходный этап в неге между 1920-ми и 1930-ми годами. Участники конференции смутно представляли, если вообще представляли, что будущее морской войны за авианосцами. Неспособность удовлетворить Францию, возможно, в долгосрочной перспективе оказалась важнее, чем соглашение трех держав. Умеренное японское правительство пошло на соглашение только потому, что нуждалось в западных кредитах и хотело продолжать политику сотрудничества. Договор был крайне непопулярен в Японии — «красивая золотая лаковая коробка для обеда, содержащая кашу», — жаловался один критик. Не подозревая об этом, участники Лондонской конференции отметили конец сотрудничества и начало эры конфликтов.[1188]

В экономических вопросах Гувер и Стимсон также вернулись к старым решениям перед лицом новых и сложных проблем. В Соединенных Штатах, как и в других странах, естественной реакцией на начало депрессии стала защита собственной экономики путем повышения тарифов. Не зная о международных последствиях защиты или будучи безразличным к ним, и будучи более всего озабоченным защитой внутреннего рынка, Конгресс в 1930 году, приняв тариф Хоули-Смута, поднял тарифы в среднем до 40%, что на 7% больше, чем в крайне протекционистском тарифе 1922 года, и стало самым высоким показателем за всю историю США. Как и многие американские бизнесмены, Стимсон осознавал потенциальный ущерб от такого тарифа для международной торговли. Хотя он отказался рисковать своим политическим капиталом в беспроигрышном, по его мнению, вопросе, он надавил на Гувера, чтобы тот наложил вето на законопроект. Президент и сам понимал потенциальную опасность, но он тоже считал внутренний рынок ключом к восстановлению и обманывал себя тем, что гибкие положения тарифа 1930 года можно использовать для поддержания торговли. Гувер согласился. Результаты оказались катастрофическими. Тариф вызвал огромное недовольство за рубежом — французы сочли его равносильным объявлению войны — и, в конечном счете, ответные меры, которые ещё больше сушили международную торговлю.[1189]

Старые вопросы о военных долгах и репарациях не хотели уходить в прошлое. Даже когда Гувер вступил в должность, в Париже собрался ещё один комитет экспертов, чтобы выработать окончательное решение по репарациям. Возглавлял комитет ветеран финансовой дипломатии Оуэн Д. Янг, в него также входили американские банкиры Морган и Ламонт. Задача была ещё более сложной, чем пятью годами ранее. Очевидное экономическое восстановление Европы устранило чувство срочности, которое привело к заключению соглашения Доуса. Державы были разделены как никогда. Германия продолжала настаивать на крупных сокращениях, Франция — на сохранении линии. Администрация Гувера опасалась, что союзники используют переговоры для увязки репараций и военных долгов, и считала, что европейцы должны взять на себя большее бремя урегулирования. Янг использовал все свои переговорные навыки, чтобы разработать приемлемый план. Он пригрозил перекрыть кредиты, чтобы добиться согласия Европы. Он прибегнул к заступничеству не менее известного Рута, чтобы склонить Гувера и Стимсона. План Янга предусматривал постепенное и значительное сокращение репарационных выплат, при этом союзники должны были получить достаточно средств для погашения своих военных долговых обязательств. Для управления этими договоренностями был создан Банк международных расчетов, который Янг представлял себе как экономическую ветвь пакта Келлога-Бриана. Это окончательное урегулирование оказалось не окончательным. Возможно, это было лучшее, что можно было получить в сложившихся обстоятельствах, но его успех зависел от продолжения иностранных займов и экономического роста Германии — двух первых жертв мирового экономического кризиса. Гувер и Стимсон, неохотно обратившиеся в свою веру, оказали этой схеме не более чем вялую поддержку.[1190] Нарастающий экономический кризис в Европе и особенно в Германии в 1931 году заставил Гувера выступить с новой смелой инициативой. Банковский кризис, начавшийся в Австрии и быстро распространившийся на Германию и Францию, грозил не только экономическим крахом в Западной Европе, но и политическими потрясениями. Кроме того, Соединенные Штаты вложили в Германию огромные суммы денег, и крах мог стать катастрофическим. Ситуация вышла далеко за рамки старых вопросов о репарациях и военных долгах, но эти два бича послевоенной эпохи сохраняли огромное символическое значение. Заявление Германии о том, что она больше не может выплачивать репарации, заставило Соединенные Штаты действовать. Промедлив несколько дней, Гувер наконец внял мольбам Стимсона о решительных действиях. Не посоветовавшись с союзниками, он объявил в июне 1931 года о введении годичного моратория на выплату военных долгов при условии, что союзники согласятся на годичный мораторий на репарации. Этот самый смелый шаг оказался слишком незначительным и запоздалым. Мировые цены на акции резко выросли, а американский экспорт увеличился. Раздражённые односторонним шагом администрации и уверенные, что он будет более выгоден Соединенным Штатам, французы затормозили его принятие. Экономический подъем быстро закончился, и возникла угроза ещё большего.[1191]

МИФЫ, СВЯЗАННЫЕ с внешней политикой США 1920-х годов, не хотят уходить в прошлое. После «двухлетнего вильсонианского интернационалистского запоя», писал Артур Шлезингер-младший в 1995 году, Соединенные Штаты вернулись в «лоно» «привычного и успокаивающего изоляционизма».[1192] Конечно, администрации Хардинга и Кулиджа избегали смелых, полных воображения шагов по таким важнейшим вопросам, как военные долги, репарации и европейская безопасность, которые были бы необходимы для предотвращения Великой депрессии и новой мировой войны. Некоторые американцы, в основном бизнесмены и банкиры, участвующие в глобальных операциях, видели необходимость в таких мерах. Но большинство — нет, и для их реализации политикам потребовались бы редкое мужество и исключительные политические навыки. В то время, когда Соединенным Штатам ничего не угрожало, а нация после «Великого похода» Вильсона резко повернулась внутрь себя, неудивительно, что такая смелость не проявилась. Большинство американцев не видели необходимости отступать от давней традиции своей страны не вмешиваться в европейскую политику.

Однако говорить о том, что Америка в 1920-е годы вернулась в лоно изоляционизма, значит сильно заблуждаться относительно того, что произошло на самом деле. Тщательно избегая связывать себя политическими обязательствами, республиканцы приняли беспрецедентные меры и добились значительных успехов. Они были осторожны. Они также не придерживались идеологии и были достойны похвалы за прагматизм в решении сложных международных проблем. Они сделали первые маленькие шаги к прекращению отвратительных неравноправных договоров и смирились с китайским национализмом. Они начали ликвидировать военную оккупацию стран Центральной Америки и Карибского бассейна, вернулись к попыткам в духе Блейна установить отношения с государствами полушария на более справедливой основе и примирились с мексиканской революцией, не жертвуя основными интересами США. Воспользовавшись послевоенным настроением в мире, Хьюз добился успехов в ограничении военно-морских вооружений, которые выглядят ещё более впечатляющими после столетия безуспешных усилий по сдерживанию распространения все более угрожающего оружия массового уничтожения. В пределах, установленных их собственным видением и мощными внутриполитическими ограничениями, республиканцы взяли на себя лидерство в решении вопросов восстановления европейской экономики и политической безопасности. Они признали растущую взаимозависимость мировой экономики. Они творчески использовали частный сектор для поиска решений. В какой-то степени, возможно, они стали жертвами своих первых успехов. Возвращение мира, относительной стабильности и процветания в Европу в середине 1920-х годов, казалось, скорее подтвердило, чем поставило под сомнение принятые меры, устранив всякое ощущение срочности новых и более смелых шагов. Таким образом, Гувер и Стимсон скорее корректировали уже действующие программы, чем разрабатывали новые.

Великая депрессия после 1931 года разрушит самоуспокоенность конца 1920-х годов. Вместе со Второй мировой войной она изменит мир до неузнаваемости и в конечном итоге потребует от Соединенных Штатов тех смелых мер, которые послевоенные комментаторы считали необходимыми в 1921 году.

12. Великая трансформация:

Депрессия, изоляционизм и война, 1931–1941 гг.

«Наши международные торговые отношения, несмотря на их огромную важность, по времени и необходимости вторичны по отношению к созданию здоровой национальной экономики», — провозгласил Франклин Делано Рузвельт в своей инаугурационной речи 4 марта 1933 года. «В качестве практической политики я выступаю за то, чтобы все было на первом месте».[1193] Действительно, в этой речи, обращенной к нации, опустившейся на дно в результате экономической катастрофы, Рузвельт сосредоточился исключительно на внутренних программах и призвал американцев к самодостаточности. Внешней политике он посвятил лишь одно длинное и весьма туманное предложение — меньше, чем Гровер Кливленд в 1885 году. Эти наблюдения о национальных приоритетах, являющиеся явным признаком времени, также отличают 1930-е годы от предыдущего десятилетия. В 1920-е годы Соединенные Штаты активно участвовали в решении международных проблем. После 1931 года участие без обязательств уступило место всепроникающей и глубоко эмоциональной односторонности наряду с гарантиями Конгресса против вмешательства в войну.

Только к концу этого бурного десятилетия, когда реальность войны, казалось, вот-вот коснется Соединенных Штатов, неохотно идущая вперёд нация во главе с самим Рузвельтом изменила курс. Шокирующе быстрое падение Франции под нацистским блицкригом в июне 1940 года вызвало значительные изменения в отношении к тому, что теперь называлось национальной безопасностью.[1194] Впервые со времен ранней республики многие американцы опасались, что в мире, сжатом воздушной мощью, их безопасности угрожают события за рубежом, и пришли к выводу, что оборона других стран жизненно важна для их собственной. Пылающие обломки флота в Перл-Харборе 7 декабря 1941 года стали наглядным визуальным образом, ознаменовавшим конец одной эпохи и начало другой.

I

Основной причиной хаоса 1930-х годов стала Великая депрессия — экономический кризис, охвативший мир на протяжении большей части десятилетия и послуживший серьёзным стимулом для конфликтов и войн. Столкнувшись с резким экономическим спадом после 1931 года, паникующие правительства по всему миру, чтобы спастись, пошли на такие меры, как повышение тарифов и манипулирование валютой. В тесно взаимосвязанной мировой экономике такая тактика оказалась губительной.[1195] Крах крупного австрийского банка в 1931 году вызвал банковский кризис в Германии, который, в свою очередь, нанес сокрушительный удар по Франции. В XIX и начале XX века Британия принимала меры в случае экономических кризисов. В начале 1930-х годов, по меткому замечанию экономиста Чарльза Кинделбергера, «британцы не смогли, а Соединенные Штаты не смогли».[1196] В сентябре 1931 года ослабленная Великобритания отказалась от золотого стандарта, к принятию которого её подтолкнули Соединенные Штаты в середине 1920-х годов. Во всём промышленно развитом мире банки потерпели крах, производство резко сократилось, а безработица выросла до беспрецедентного уровня. С 1928 по 1932 год мировая торговля упала на треть. Международная экономика зашла в тупик.

Экономическая катастрофа вызвала сейсмические политические потрясения, разрушив до основания шаткую конструкцию мира, сколоченную великими державами в 1920-х годах. Чтобы справиться с беспрецедентным по своим масштабам кризисом, правительства отказались от сотрудничества. Их эгоцентричные попытки оживить собственную экономику спровоцировали новые конфликты между потенциальными соперниками и бывшими союзниками. Даже причины депрессии стали предметом ожесточенных споров: европейцы указывали на Соединенные Штаты, президент Герберт Гувер, что более точно, обвинял Европу. Экономический кризис вызвал глубокие и повсеместные политические волнения. В среде нервной и все более озлобленной общественности экстремизм сменился умеренностью, осторожность уступила место авантюризму. Хрупкие демократии в Испании и Германии уступили место фашистским диктатурам. Япония отказалась от сотрудничества с западными державами ради перевооружения, милитаризма и стремления к региональной гегемонии. В тот самый момент, когда послевоенная система оказалась под серьёзным вызовом, демократии были менее всего склонны поддерживать её. Поглощённые внутренним кризисом и все ещё преследуемые горькими воспоминаниями о Великой войне, они сокращали вооружения и искали защиты в химере умиротворения. Расколотая внутри себя, временами, казалось, находящаяся на грани гражданской войны, Франция передала Великобритании ответственность за поддержание мирового порядка. Значительно ослабленная и не имеющая желания поддерживать свою традиционную международную позицию, чрезмерно усиленная и не уверенная в Соединенных Штатах, Британия металась от «агитации к агитации», по словам премьер-министра Рамзи Макдональда , не вырабатывая всеобъемлющей политики.[1197]