Чтение онлайн

Сначала Соединенные Штаты нерешительно отреагировали на эти события. Китай находился далеко и ни в коем случае не был предметом серьёзного беспокойства. События там были до невозможности запутанными. Администрация Кулиджа поначалу следовала советам дипломатов, которые утверждали, что уступки приведут лишь к новым требованиям, и настаивали на том, что прежде чем начать переговоры, необходимо восстановить «порядок». Американцы медленно осознавали динамическую силу китайского национализма и законность его требований. Они опасались влияния коммунистов в Гоминьдане. Они заняли более жесткую позицию в ответ на вспышку в Нанкине, присоединившись к британцам и японцам в требовании извинений, репараций и наказания виновных.[1167]

Политика Соединенных Штатов постепенно менялась в сторону уступчивости. В 1927 году Чан ополчился на своих союзников-коммунистов, уничтожив тех, кто не бежал, двинулся на Пекин и в классическом маневре игры варваров друг против друга открыто обратился за поддержкой к США. Американские чиновники мало доверяли Чангу, которого они считали в лучшем случае военачальником, в худшем — милитаристом и потенциальным диктатором. У них не было иллюзий, что его группа действительно контролирует страну. Они были сбиты с толку этими беспорядками. С другой стороны, Келлог начал смутно ощущать силу китайского национализма и делать выводы о том, что неравноправные договоры устарели. В 1920-х годах дипломатия канонерок вышла из моды; не было особого желания поддерживать договоры силой. «Невозможно развязать войну с четырьмястами миллионами людей, — мудро заметил Келлог, — и, по моему мнению, вы больше не можете разделить Китай на концессии или сферы коммерческого влияния с помощью вооруженной силы». Надеясь привлечь на свою сторону китайцев, Соединенные Штаты стали первой державой, предоставившей Китаю тарифную автономию, но при этом подстраховались, сделав это на условиях наибольшего благоприятствования, что отсрочило фактическую реализацию до 1933 года.[1168] В условиях неразберихи и насилия никто не думал о прекращении экстерриториальности. При Келлоге Соединенные Штаты пошли на разрыв с державами, став первой страной, отказавшейся хотя бы от части неравноправных договоров.

IV

Республиканцы существенно изменили средства, если не цели, латиноамериканской политики США в 1920-х годах, отказавшись от дипломатии и военного интервенционизма, которыми были отмечены предыдущие двадцать лет. Устранение непосредственной внешней угрозы для полушария в результате Первой мировой войны ослабило беспокойство по поводу безопасности региона. Излишества вильсонианского интервенционизма вызвали обратную реакцию внутри страны, что привело к требованиям ликвидации военных оккупаций и воздержания от будущих интервенций. Журналисты, выступавшие с разоблачениями, рассказывали о пытках и убийствах, совершаемых оккупационными войсками на Гаити и в Доминиканской Республике. Кроме того, на протяжении 1920-х годов так называемые «мирные прогрессисты» в Конгрессе, возглавляемые неукротимым Борахом, настаивали на том, чтобы Соединенные Штаты на практике выполняли то, что проповедуют в плане самоопределения. Тон был задан в ходе кампании 1920 года. Выступая за вступление в Лигу, кандидат в вице-президенты от демократов Франклин Д. Рузвельт уверенно заверил электорат, что Соединенные Штаты могут положиться на голоса центральноамериканских республик. После этого он крепко зажал ногу в зубах, необоснованно похваставшись тем, что лично написал конституцию Гаити. Хардинг воспользовался открывшейся возможностью. Стремясь дискредитировать своих оппонентов и завоевать голоса афроамериканцев, он осудил «изнасилование» Доминиканской Республики и Гаити и пообещал, что его администрация не будет «прикрывать завесой секретности повторяющиеся акты необоснованного вмешательства во внутренние дела маленьких республик Западного полушария».[1169]

Как и в других областях, в 1920-х годах в Латинской Америке превалировали деловые интересы, что послужило ещё одним стимулом для создания «бархатной перчатки». Экономическое истощение Европы оставило полушарие открытым для экономической экспансии США. После войны капитал хлынул в Латинскую Америку в беспрецедентных количествах, и торговля резко возросла. Американцы искали нефть в Венесуэле и Колумбии, чтобы удовлетворить потребности автомобильного общества, разрабатывали важнейшие виды сырья, брали в свои руки коммунальные и банковские услуги. Дипломатия «канонерок» создала Соединенным Штатам дурную славу в полушарии. В интересах бизнеса казалось важным покаяться за прошлые грехи и воздержаться от новых.

В то же время республиканцы не могли зайти слишком далеко. Защита собственности и инвестиций как никогда требовала стабильных обществ и ответственных правительств, которые уважали бы интересы иностранного бизнеса. Защита канала по-прежнему требовала порядка в нестабильном регионе. Американские чиновники — особенно «эксперты» латиноамериканского отдела Госдепартамента — по-прежнему считали своих южных соседей детскими и отсталыми, безнадежно склонными к насилию и по своей природе неспособными к самоуправлению. Русская и мексиканская революции вызвали преувеличенный страх перед большевистским влиянием в полушарии. Поэтому, отказавшись от прямого военного вмешательства, республиканцы искали новые средства контроля, чтобы сбалансировать необходимость более мягкого воздействия с постоянным требованием порядка и защиты прав собственности.

Привычным приёмом было работать через частных финансовых агентов, используя кредиты для принуждения к реформам, которые стабилизировали бы экономику и политику стран Латинской Америки и, в свою очередь, способствовали бы развитию торговли и инвестиций США. Первое такое соглашение, разработанное перипатетическим Кеммерером с Боливией, предусматривало прямое участие Госдепартамента и американских банкиров и вызвало протест как внутри страны, так и в Латинской Америке. Затем республиканцы перешли к менее интрузивной и откровенно эксплуататорской модели, когда латиноамериканские страны добровольно обращались за помощью к частным финансовым консультантам. Примененная сначала в Колумбии, а затем в Чили, Боливии и Эквадоре, новая схема предусматривала, что банкиры будут ссужать деньги латиноамериканским правительствам, которые обратятся за помощью к «частному» финансовому консультанту. Затем Кеммерер должен был разработать планы финансовой и валютной реформы. Члены номинально частной миссии оставались контролировать программу после того, как он отправлялся на следующую остановку. Так была создана новая профессия международных финансовых советников, квазиколониальная замена традиционным отношениям. В 1920-е годы дела у «кеммеризированных» стран шли хорошо. Они привлекали значительные американские инвестиции, и рука Госдепартамента была гораздо менее заметна. С другой стороны, эти договоренности способствовали усилению зависимости от американской внешней торговли и капитала и привели к чрезмерным заимствованиям, что имело катастрофические долгосрочные экономические результаты и спровоцировало националистическую реакцию в совершенно иной обстановке 1930-х годов.[1170]

Соединенные Штаты также стремились завоевать друзей, примирив гнев и уязвленную гордость своих южных соседей. Американцы с нетерпением ждали возможности освоить колумбийские нефтяные месторождения. Теперь, когда старый «Буйный всадник» уютно устроился в могиле, республиканцы могли сделать то, что они не давали сделать Вильсону. Отказавшись от извинений, которые помогли провалить договор Вильсона с Колумбией 1913 года, они одобрили новый пакт, предоставляющий «бальзам на сердце» в размере 25 миллионов долларов за кражу Панамы. Хьюз из кожи вон лез, чтобы продемонстрировать уважение к своим латинским коллегам. Он стремился воскресить дух панамериканизма, впервые провозглашенный Генри Клеем и поддерживаемый Джеймсом Г. Блейном, красноречиво говоря об «общих чувствах, которые делают нас соседями по духу». С переменным успехом он пытался помочь в разрешении пограничных споров, которые на протяжении многих лет мешали отношениям между самими южноамериканскими странами. Хотя по натуре он не был любителем поразвлечься, он встречался с латиноамериканскими дипломатами в своём кабинете, обедал с ними и старался, чтобы они чувствовали себя представителями важных наций.[1171]

Он также инициировал изменение в интерпретации доктрины Монро, имеющее большое долгосрочное значение. Не отказываясь полностью от права США на вмешательство, в год столетнего юбилея доктрины он решил разделить эти два понятия. В своей речи в Рио-де-Жанейро, посвященной столетию независимости Бразилии, он заявил, что мы «не утверждаем для себя никаких прав, которые мы не предоставляем другим». В нескольких речах 1923 года он ограничил вмешательство регионом вблизи канала и поклялся, что оно будет использоваться только в качестве «последнего средства». «Я полностью отвергаю как необоснованную… претензии на то, чтобы контролировать дела братских республик, претендовать на владычество, считать распространение нашей власти за пределы наших владений целью нашей политики и делать нашу власть критерием права в этом полушарии», — утверждал он.[1172]

В рамках своего нового подхода Хардинг и Хьюз начали ликвидировать протектораты Центральной Америки, созданные Рузвельтом, Тафтом и Вильсоном. Уверенная в том, что чернокожие не способны к самоуправлению и что преждевременный уход приведет к варварству и даже каннибализму, администрация не стала выводить войска из Гаити. Игнорируя протесты Бораха о том, что гаитяне «возможно, не способны к самоуправлению в нашем понимании, но это их правительство», они довольствовались реорганизацией оккупационного правительства и пытались сделать его более ответственным. Однако они прекратили военную оккупацию Доминиканской Республики. Этот процесс начался ещё при Вильсоне, но столкнулся с конфликтами по поводу условий вывода войск. Хьюз в одностороннем порядке вышел из тупика. Войска были выведены в 1924 году. Соединенные Штаты сохранили значительные рычаги влияния, продолжая контролировать таможенную службу. Американцы поздравляли себя с улучшениями в доминиканском государстве; нормальная жизнь вернулась вскоре после ухода морских пехотинцев. Оккупация имела мало положительных последствий.[1173]

В Доминиканской Республике Соединенные Штаты наткнулись на устройство, которое помогло решить проблему поддержания стабильности без прямого вмешательства. На последних этапах оккупации американские чиновники создали внутреннюю констеблию, Национальную гвардию, для поддержания внутреннего порядка. Цель заключалась в создании аполитичной силы, которая обеспечивала бы безопасность на время избирательного процесса. Таким образом, американцы применили свои собственные ценности и институты к совершенно другой политической культуре и получили совершенно иные результаты. Национальная гвардия быстро стала политизированной и со временем приобрела доминирующую власть. Один из её первых лидеров, печально известный Рафаэль Трухильо, использовал своё положение в организации для установления абсолютного политического контроля. В течение следующих тридцати лет он управлял страной самым жестоким и авторитарным образом, тщательно соблюдая интересы США. «Может, он и сукин сын, — предположительно заметил Франклин Рузвельт, — но, по крайней мере, он наш сукин сын». Доминиканская модель позволила Соединенным Штатам примирить свои противоречивые интересы в Карибском бассейне и Центральной Америке.[1174]

Республиканцам было гораздо сложнее вырваться из Никарагуа. Они вернули морскую пехоту домой в августе 1925 года, но в Никарагуа тут же вспыхнула гражданская война. Администрация Кулиджа столкнулась с дилеммой. Она не хотела вновь устанавливать военное правительство, но и не могла допустить, чтобы страна, расположенная так близко к каналу, погрузилась в анархию. Кулидж и Келлог рассматривали Никарагуа как «пробный камень» для контроля США в жизненно важном регионе. Представители Госдепартамента предупреждали, что, вмешиваясь в дела Никарагуа, Мексика, действуя по указке Советского Союза, стремится «вбить „враждебный клин“ между Соединенными Штатами и Панамским каналом». В августе 1926 года администрация отправила морскую пехоту обратно в Никарагуа. В апреле 1927 года Кулидж направил в Никарагуа ньюйоркца Генри Стимсона с поручением «навести порядок в этом беспорядке».[1175] Стимсон устранил лишь часть из них. Рассматривая свободные выборы как решение политических проблем Никарагуа, он убедил воюющих сложить оружие и согласиться на выборы под наблюдением США. Под умелым руководством бригадного генерала Фрэнка Маккоя выборы, проведенные в 1928 и 1930 годах, были признаны честными, но они не принесли Никарагуа мира. Самопровозглашенный «генерал» Сесар Аугусто Сандино восстал против навязанного США урегулирования, бежал в труднопроходимые горы на северо-западе Никарагуа и в течение пяти лет вел жестокую и эффективную партизанскую войну против морской пехоты, сделав себя героем для антиамерикански настроенных никарагуанцев, других латиноамериканцев и антиимпериалистов в Соединенных Штатах. Морские пехотинцы неустанно преследовали партизан и бомбили деревни, подозреваемые в их укрывательстве, но захватить неуловимого Сандино им не удалось.[1176]