Чтение онлайн

Хьюз позволил непокорным французам и немцам приблизиться к грани катастрофы, прежде чем вмешался. Отвергая попытки США достичь урегулирования долга, Франция продолжала требовать от Германии репараций. Когда Германия отказалась платить, Франция и Бельгия в январе 1923 года вошли в Рур, захватили угольные шахты и расширили зону оккупации. Немцы ответили пассивным сопротивлением, что создало огромную нагрузку на и без того пошатнувшуюся французскую экономику. Оккупация Рура вызвала углубление экономического и политического кризиса в Германии — курс марки упал до самой низкой отметки, когда-либо достигнутой любой валютой к тому времени, — что повысило угрозу правого переворота или, что ещё хуже в глазах американцев, «Красной республики». Расходы на оккупацию привели к падению стоимости франка более чем на 40%, что сделало Францию податливой к давлению США. Суверенитет был «дорог сердцам французского народа», — проницательно заметил банкир Ламонт, — «но франк был гораздо дороже».[1140]

Когда Европа оказалась на грани серьёзного кризиса, Хьюз наконец-то начал действовать. Оккупация Рура встревожила американцев так, как ничто до сих пор, и даже сенатор Бора настаивал, что необходимы «смелые и решительные» действия, чтобы предотвратить «полный экономический хаос».[1141] Ранее Хьюз предлагал передать проблему репараций комитету экспертов для выработки приемлемого и справедливого решения. Теперь он возродил это предложение и оказал на него сильное давление. При поддержке Хьюза Ламонт удержал крайне необходимый кредит до тех пор, пока Франция не согласится ликвидировать оккупацию и передать вопрос на рассмотрение независимой комиссии. После почти годового кризиса, когда Европа оказалась на грани хаоса, обе страны приняли предложение Хьюза.

Соединенные Штаты сыграли центральную роль в разрешении этой запутанной ситуации. Администрация назначила чикагского банкира Чарльза Г. Доуса и Оуэна Д. Янга, руководителя General Electric, имевшего тесные связи с банковской фирмой J. P. Morgan, руководителями группы экспертов, внимательно следила за их работой и время от времени вмешивалась в споры. Это была непростая задача. Урегулирование должно было быть достаточно жестким для Германии, чтобы удовлетворить опасения союзников и особенно Франции, и в то же время достаточно мягким, чтобы быть приемлемым для Берлина. Быстро говорящий и неутомимый Доус — «поразительный человек-динамо», как назвал его один из коллег, — также имел тесные связи с Францией после службы в Париже в военное время и помог привлечь французов на свою сторону.[1142] Янг разработал гибкий и изобретательный план, по иронии судьбы носящий имя Доуса, который стал средством не только решения неразрешимой проблемы репараций, но и содействия восстановлению Германии. План предусматривал уменьшение суммы репараций и начинался с небольших выплат, которые увеличивались по мере улучшения состояния немецкой экономики. Обязывая получателей репараций покупать немецкие товары, он также способствовал восстановлению Германии. Германии был предоставлен кредит в размере 200 миллионов долларов, и она должна была провести реформы, которые американские бизнесмены считали необходимыми. Ответственность за выплаты была возложена на американца С. Паркера Гилберта, который в процессе получил значительное влияние на немецкие финансы. Гувер ликовал по поводу «бескорыстной государственной мудрости», проявленной частными американскими гражданами, и назвал план Доуза «миротворческой миссией, не имеющей аналогов в международной истории».[1143] Хьюз убедил немцев и все ещё не одумавшихся французов согласиться с ним. «Вот американская политика», — категорично заявил он французскому премьеру Раймону Пуанкаре. «Если вы откажетесь, Америке конец».[1144] Сделка была заключена на конференции в Лондоне летом 1924 года. Несмотря на оговорки некоторых банкиров, американская часть займа была раскуплена в считанные минуты. «Как великолепно!» воскликнул Ламонт.[1145]

Соединенные Штаты также использовали свою экономическую мощь, чтобы способствовать успеху конференции в Локарно в октябре 1925 года, которая стала политическим дополнением к плану Доуза. Признавая, что реинтеграция Германии в Европу в результате сделки по репарациям поставила Францию в невыгодное стратегическое и экономическое положение, Соединенные Штаты стремились снять озабоченность Франции вопросами безопасности. Когда весной 1925 года переговоры о заключении пакта о европейской безопасности зашли в тупик, в дело вмешался Хоутон, недавно назначенный послом США в Великобритании. Все больше встревоженный политической нестабильностью в Германии и робостью администрации Кулиджа в решении европейских проблем, посол, смело действуя самостоятельно, выступил в мае 1925 года в Лондоне с речью, которую стали называть «мирным ультиматумом». Если европейцы не предпримут решительных действий, предупредил он, Соединенные Штаты могут воздержаться от дальнейших займов — американские банкиры не были заинтересованы в «спекулятивных авансах». Со временем Кулидж публично поддержал позицию своего посла. Хоутон сыграл важную роль в предварительных обсуждениях, приведших к конференции. Участие Соединенных Штатов способствовало, если не определяло, соглашениям, достигнутым впоследствии в Локарно. Франция, Бельгия и Германия согласились соблюдать границы, установленные в Версале, держать Рейнскую область демилитаризованной и воздерживаться от нападения друг на друга. Британия и Италия подписали соглашение в качестве гарантов. Германия также согласилась урегулировать с новыми государствами Восточной Европы свои восточные границы. Локарно, казалось, разрешил основные проблемы, оставшиеся после Версаля, и хоть немного ослабил обеспокоенность Франции по поводу безопасности, дав некоторую надежду на восстановление и стабильность Европы.[1146]

Соединенные Штаты также добились урегулирования военных долгов с союзниками, но не без провоцирования недоброжелательности со стороны Атлантики. Неизменно осторожная администрация Кулиджа шла по очень тонкой грани между искренней заботой о восстановлении Европы и страхом перед бунтом налогоплательщиков. Продолжая игнорировать условия, установленные Конгрессом в 1922 году, она установила принцип урегулирования на основе платежеспособности нации и заключила ряд соглашений, более щедрых, чем с британцами. Стремясь привлечь на свою сторону американских избирателей и выманить Италию из единого фронта с Францией, администрация заключила с правительством Бенито Муссолини особенно щедрое соглашение: низкая процентная ставка позволила списать более 75% долга.

С Францией дело обстояло совсем иначе. Несколько членов французского парламента в какой-то момент предложили, чтобы Соединенные Штаты получили Французский Индокитай в обмен на долги — ироничное предложение с точки зрения последующей истории, но оно не устроило обе стороны. Французы настаивали более категорично, чем другие союзники, что их огромные жертвы крови и сокровищ дают им право на полное списание долгов. Экономический и политический хаос во Франции затруднял даже начало переговоров. Американское эмбарго на кредиты в конечном итоге дало желаемый эффект, заставив Францию сесть за стол переговоров. Французские переговорщики согласились на урегулирование, которое должно было списать 52,8% долга. Но французские ветераны войны вышли на марш протеста, а разгневанные граждане нападали на американских туристов — после того, как те совершали свои покупки, саркастически заметил юморист Уилл Роджерс. Решив стабилизировать французскую экономику без помощи извне и «освободиться от ига англосаксонских финансов», правительство Пуанкаре отказалось от американского займа и начало тихо выплачивать долги, не ратифицируя соглашение. Как никакой другой вопрос, военные долги отравили послевоенные отношения США с союзниками. Гордые европейцы глубоко возмущались своей новой и унизительной зависимостью от Соединенных Штатов; даже некоторые итальянцы жаловались, что США пытаются «поработить целый континент». Рассматривая урегулирование долгов как щедрое, американцы возмущались тем, что французы называли дядю Сэма «дядей Шейлоком».[1147]

Несмотря на упреки, к 1926 году республиканцы, похоже, добились многого. Соединенные Штаты впервые взяли на себя инициативу в решении проблем Европы. Они использовали свои значительные экономические рычаги, чтобы решить вопрос репараций, заключить долговые соглашения и подтолкнуть европейцев к стабилизации их валют на основе золотого стандарта. Казалось, эта политика сразу же принесла положительные результаты. Оказавшись на дне всего за несколько месяцев до этого, французская и немецкая экономики оживились. Европейское производство превысило довоенный уровень. Резко увеличился экспорт. По мере восстановления, рассуждали американцы, будет легче ликвидировать долги. Реинтеграция Германии в европейскую экономику и возвращение благосостояния создадут прочную основу для процветания, стабильности и мира. Все это было достигнуто, могли поздравить себя республиканцы, без политических обязательств и жертв со стороны американских налогоплательщиков.

Такие оценки оказались, конечно, преждевременными. Успехи республиканцев содержали фундаментальные недостатки.[1148] Американцы преувеличивали свою собственную роль в восстановлении Европы и недооценивали дополнительные жертвы, которые они возложили на и без того обремененных европейцев. Они не увидели ограниченности своей политики и необходимости дальнейших корректировок, не оценили всех масштабов воздействия войны на Европу и реальной глубины недовольства, которое она вызвала. Они не увидели, что план Дауэса принёс выгоду Германии за счет Франции и что Локарно был в лучшем случае несовершенным паллиативом. Экономические договоренности слишком сильно зависели от американских кредитов, дальнейшее получение которых, в свою очередь, зависело от ненадежного источника. В ретроспективе кажется очевидным, что по-настоящему успешная американская политика потребовала бы снижения тарифов, списания военных долгов и более ограничительной политики в отношении займов. Однако в то время это было отнюдь не очевидно, а если бы и было, то добиться этого было бы политически очень сложно.

Соединенные Штаты сыграли гораздо менее значительную роль в решении масштабных проблем послевоенного восстановления и государственного строительства в Восточной и Центральной Европе. Конечно, Вильсон помог создать там новые независимые государства, и его риторика и жизненно важная помощь военного времени, оказанная Американской администрацией помощи, породили у обеих сторон ожидания, которые не оправдались. Американцы надеялись, что новые государства будут следовать демократической модели и станут местами приложения их инвестиционного капитала и рынками сбыта их продукции. Восточноевропейцы смотрели на Соединенные Штаты в основном как на «страну с деньгами» и надеялись на защиту и помощь без вмешательства.[1149] В действительности же отношения США с Восточной Европой оказались для каждого из них второстепенной проблемой.[1150] Соединенные Штаты видели ещё меньше причин для политического вмешательства там, чем в Западной Европе. Они старательно избегали многочисленных, сложных и нестабильных вопросов, которые разделяли народы и правительства друг против друга. Торговля и инвестиции развивались лишь в скромных масштабах. Относительно демократическое правительство и стабильная экономика Чехословакии делали её хорошим риском, и она привлекла 85 миллионов долларов американских инвестиций, уступая в этом регионе только Германии. Компании Ford, General Motors, IBM и National Cash Register нашли крупные рынки сбыта для своей продукции.[1151] В отличие от них, народы, составлявшие Югославию, настороженно относились к иностранному экономическому проникновению, долгое время считая его источником угнетения, а многочисленные и запутанные правила, регулирующие торговлю, — «гранитная стена тупого сербского неразумия», как презрительно назвал их один американский министр, — и хаотическая политическая и экономическая ситуация отпугивали инвесторов. Соединенные Штаты все же договорились с Югославией об урегулировании военных долгов, уступающем по щедрости лишь соглашению с Италией. Американские банки предоставили скромные кредиты. Socony построила в Хорватии нефтеперерабатывающий завод, Alcoa открыла шахты, а American Telephone and Telegraph и International Telephone and Telegraph создали сети связи. Но самое большее, что можно заключить, — это то, что Соединенные Штаты играли определенную роль в югославской экономике.[1152]

Польша была особым случаем и наглядно демонстрирует ограниченность политики США в 1920-е годы. Большой и активный блок американских избирателей польского происхождения, а также чрезвычайно важное и уязвимое географическое положение Польши между «щелкунчиками» России и Германии, которые чиновник Госдепартамента Уильям Касл назвал «щелкунчиками», делали её проблемой, которую американцы не могли игнорировать. Однако даже как проблема Польша не воспринималась всерьез. «Варшава чертовски далеко», — заметил журналист Уолтер Липпманн.[1153] Надежды Польши на американские гарантии безопасности против своих более крупных соседей и на щедрые американские кредиты не оправдались. Администрации Хардинга и Кулиджа тщательно избегали втягивания Польши в продолжающийся и потенциально взрывоопасный пограничный спор с Германией. Они надеялись с помощью расширенных займов, инвестиций и торговли стимулировать в Польше стабильность, которая, в свою очередь, помогла бы стабилизировать Восточную Европу. В то же время, внимательно следя за событиями, они полагались на частный сектор в разработке и реализации программ. При «тайной поддержке» администрации Кулиджа Эдвин Кеммерер, служивший «денежным доктором» для стран Центральной Америки, разработал план экономических реформ для Польши, включавший золотой стандарт, сбалансированный бюджет и стабилизационные займы. Впоследствии американские банкиры предоставили Польше кредит в размере 20 миллионов долларов и заем в 72 миллиона долларов. Чикагский банкир Чарльз Дьюи отправился в Варшаву в качестве финансового советника. Результаты оказались скудными. Выступление Дьюи наглядно продемонстрировало недостатки неофициальных «экспертов». Он мало что знал о Польше и ещё меньше — о международных финансах. Используя, по его собственным словам, «методы президента клуба Киванис», он с энтузиазмом рассказывал о Польше и разработал ряд грандиозных и совершенно нереализуемых схем экономического развития, что заставило его коллег назвать его «паном Дьюески». Поляки, как и другие жители Восточной Европы, с подозрением смотрели на иностранный капитал; американцы не решались вкладывать деньги в страну, казавшуюся такой отсталой и уязвимой. В любом случае, займы, которые должны были стать началом, ознаменовали собой конец, поскольку после 1927 года американский капитал переместился на внутренние рынки, а затем иссяк во время депрессии.[1154]

Расправляясь с большевистской Россией, республиканцы положили начало дискуссии, которая будет многократно повторяться в двадцатом веке с неоднозначными и неубедительными результатами: Что лучше — попытаться изменить отвратительное правительство, изолировав его политически или «вовлекая» его экономически? С Россией в 1920-х годах Соединенные Штаты попробовали оба варианта. Опираясь на прецедент, созданный в Мексике Уэртой, Вильсон в 1917 году отказался признать революционное правительство. Когда Ленин вывел Россию из войны в 1918 году, политика целесообразности превратилась в догму. Большевистское правительство захватило власть силой, утверждали американские чиновники, и не представляло русский народ. Оно отказалось выполнять свои международные обязательства, особенно по выплате долгов, взятых на себя предшествующими режимами. Она была настроена на свержение других правительств. Американцы надеялись, что непризнание и военная интервенция союзников свергнут ненавистное большевистское правительство или приведут к его краху под собственным весом.[1155]