Чтение онлайн

– Одно лицо, – подтвердила я.

– Полина редко бывает с сыном?

– У Полины… сложные отношения с детьми. Особенно со своими. Это длинная история. Возможно, однажды я расскажу тебе.

– Я бы ни на шаг не отходила от такого сокровища, – призналась Элен, прижимая Алана к себе и покачивая.

– Однажды у тебя появится собственное сокровище, и ты немного изменишь свой взгляд на вещи, – пошутила я. – Иногда эти бриллианты способны вымотать настолько, что ты готов душу продать за час в тишине.

– Тебе, наверное, сложно, да?

– Я люблю возиться с Аланом.

– Я не о том. Я о Владе и… ну, о ней. – Элен поймала мой недоумевающий взгляд и пояснила: – В доме много людей, которые разговаривают. Нужно просто уметь слушать.

– У Полины с Владом давно ничего нет. И если ты думаешь, что таким образом сможешь вернуть Эрика, боюсь тебя разочаровать. Не вернешь.

– Я не дура, Дарья, – нахмурилась она и передала мне ребенка, словно ей вдруг стало невыносимо тяжело его держать. – Знаю, что была для него одной из многих. Так, от скуки… Или от отчаяния. Тогда еще надеялась, ведь он так на меня смотрел! Но боюсь, влюбленная женщина склонна видеть то, чего нет. Я не жду ничего от Эрика, он счастлив и ладно. Ты знаешь, мне больше ничего не нужно – лишь бы ему было хорошо.

– Извини, я не хотела…

– Ничего. Ты моя подруга, и я волнуюсь за тебя. Охотник – пикантный вариант, конечно, но не слишком подходящий, чтобы у Влада ревность вызвать. Да и не клюнет он, сразу видно.

– С каких пор ты стала такой проницательной? – прищурилась я.

Она пожала плечами.

– Просто вижу. Наблюдаю. Влад, он… – Она замолчала и пригладила полы халата, убирая несуществующие складочки.

– Что? – не выдержала я.

– Такой же помешанный, как и я. На ней. Ты не изменишь этого. Никто не изменит. Думаю, такое навсегда… Кто-то там наверху шутит, вкладывая в людей подобный вид болезни. Неизлечимой, кстати. – Она вздохнула и слабо улыбнулась, будто сама себя в тот момент жалела. – Но с этой болезнью можно жить, в отличие от игр с охотником.

Легко ей было говорить – на ней не было невидимого клейма опрометчивого обещания, данного в порыве… нет, не страсти, истинного безумия. Об обещании я уже жалела. Как и о самом происшествии – будь я в здравом уме, а, что самое главное, в нормальном расположении духа, ни за что бы на такое не пошла. Да что там, у меня бы и мысли не возникло целоваться с охотником, а тем более, просить его подарить мне милость легкой смерти.

Но страх перед Хауком и недавний случай в собственной спальне подкосили меня знатно. И, уложив Алана, я, собравшись с духом, поднялась на третий. Несколько минут стояла перед лестницей на чердак, стараясь отдышаться и понять, что же на самом деле здесь делаю. Люк по-партизански отмалчивался захлопнутой крышкой. Коридор тонул в полумраке и тишине – ясновидцы и сольвейги, которые занимали почти весь этаж, наверняка уже спали. Конечно, ведь утром нам предстояло отправиться за Гарди и попробовать его вылечить. Большой день и все такое.

Лестница скрипит, будто противится противоестественному желанию увидеть того, кого по-хорошему в нашем доме быть не должно. И, когда открывается люк, я вижу его спину и сложенные в замок руки. Богдан стоит и разглядывает картины, которые бесцеремонно вытащил на свет одинокой лампочки под потолком. Пыльные простыни бесформенной грудой лежат у его ног. С видом критика высокого искусства он склоняется к полотнам и вглядывается в детали, будто препарирует.

Мамины рисунки.

Пейзаж, запечатлевший вид из родительской спальни на закате. Персиковое небо и расплескавшиеся по его своду кроны старых дубов, лужайка у дома, брошенный велосипед Эрика на траве…

Набросок портрета отца – схематично нарисованное лицо с широкими скулами, полуулыбка, теплый взгляд. Едва заметный шрам на лбу – он получил его в драке с вождем другого племени. Почти поединок, в котором отец вышел победителем. А мама досталась трофеем.

И мой портрет. Акварель, пастельные тона, пятна солнечного света на паркете. Мне на этом рисунке лет пятнадцать. Я сижу на диване, скрестив ноги по-турецки и читаю книгу. Волосы распущены и вьются. Маме всегда замечательно удавались волосы…

Злость рвется из груди обезумевшим псом.

– Разве тебе давали право их доставать?!

Я захлопнула люк и быстро подошла к Богдану, становясь между ним и полотнами, готовая драться за них до последнего.

– Недурные работы, – не обращая внимания на мое раздражение, заметил Богдан. – Кто автор?

– Мама рисовала. У нее был талант.

– Как она умерла?

Неправильные вопросы. И ситуация неправильная в корне. Я сюда целоваться пришла, а не о прошлом говорить.

Богдан признаков романтического настроения не проявлял, зато любопытство – в полной мере. Что за глупая привычка – лезть в душу?

– Не твое дело!

Наверное, я сказала это слишком резко. Богдан, наконец, отвлекся от разглядывания произведений искусства. Плавно повел бровями и недоуменно поинтересовался:

– Чего ты опять завелась?

– В этом доме нельзя без спроса трогать спрятанные вещи, ясно?

– Ясно, – передразнил он и отвернулся. – Иногда ты бываешь такой стервой.

– А ты… ты просто хам, вот!

– Зря я сюда пришел, – пробормотал он обижено.

– Определенно.

– Знаешь, ты просто невыносима. Сегодня мне показалось, та ты настоящая. Открытая, страстная, живая. С своими страхами. Человечная, что ли. А сейчас…

– Она ушла! – Эти два слова вырываются хрипом. Некоторые вещи лучше не обсуждать, но иногда желание оказывается непреодолимым. Когда перед тобой вываливают твое прошлое и тычут в него пальцем, оно воскресает. Бестелесное, полупрозрачное, но такое четкое, что ты будто сам становишься его частью. Играешь роль себя, которого уже нет, и вновь переживаешь тот самый миг.

Я помню тот день так явно, будто ежедневно пересматриваю в записи. Хрупкое, будто надломленное тело в кровати. Пшеничного цвета волосы на темной наволочке. Закрытые глаза, бледность щек, острота скул – после смерти отца мама сильно похудела. Темные веки и веер ресниц. Отброшенная в сторону рука с зажатым в кулаке кольцом. Отец подарил его матери перед венчанием.

Цепкие руки отца Роба и скрипучие слова: «Она так захотела». Захотела… что? Уйти? Бросить нас? На лице Эрика те же вопросы. Страх подойти к кровати и убедиться: в самом деле мертва. Это не сон. А потом безумие, которое сдерживать уже ни к чему…

– У хищных есть ритуал очистки жилы. Он выкачивает весь кен, якобы меняя его на последнее желание. Мама так и не оправилась после смерти отца, не смогла… без него… Захотела найти там, где он… Я не знаю, действует ли этот ритуал… Никто не сможет проверить, пока сам…

– Извини.

У Богдана неприлично горячая ладонь. Дурацкая привычка обниматься. А еще навязчивое желание меня пожалеть. Меня не нужно жалеть – я сильная. Слезы – это так, жидкость. С кем не бывает.

– Извини, я не хотел.

– Все нормально.

Это неправда, и оба мы понимаем сей прискорбный факт. От нормального в наших жизнях ничего не осталось. Но картины я все же накрою, чтобы оставить себе хоть немного стабильности. Не зря Эрик приказал их спрятать, наверное, это помогло ему справиться с демоном, а мне меньше плакать. Какой же замечательный у меня брат!