Чтение онлайн

Больше всего, видимо, постарался ради распространения этого взгляда французский натуралист Жорж Луи Леклерк, граф де Бюффон. В середине XVIII в. Бюффон изображал первозданный лес как жуткое место, полное гниющих древесных стволов, разлагающейся листвы, растений-паразитов, смердящих стоячих водоемов и ядовитых насекомых {358} . Дикая природа, учил Бюффон, давно не та, какой была некогда. Он умер за год до Французской революции, но его представления о Новом Свете преобладали еще долго. Красота уравнивалась с пользой, каждый акр [1 акр = 4046,86 м^2], отнятый у чащи, объявлялся победой цивилизованного человека над дикой природой. «Красивой» Бюффон называл только «окультуренную природу» {359} .

Однако Гумбольдт предупреждал, что человечеству необходимо понять, как работают силы природы, как связаны все эти разнообразные нити. Люди не могут просто менять естественный мир по своей воле и к своей выгоде. «Человек способен только воздействовать на природу и использовать ее силы в своих целях» {360} . Позднее Гумбольдт исправил окончание этой фразы: «…понимая ее законы». Человечество, предупреждал он, обладает силой и властью уничтожать окружающую среду, и последствия могут быть катастрофическими {361} .

После трех недель напряженных исследований на озере Валенсия и в окружающей его долине Гумбольдт завершил свои наблюдения. Пора было двигаться дальше на юг, к Ориноко, но для этого предстояло пересечь льяносы. 10 марта 1800 г., почти ровно через месяц после отъезда из Каракаса, Гумбольдт и его маленький отряд ступили на открытую всем ветрам бугристую равнину – льянос {362} .

Под ногами скрипела пыль. Равнины тянулись до горизонта, качавшегося от зноя. Они видели клочки сухой травы и пальмы, но редко. Земля от неумолимого солнца превратилась в потрескавшуюся твердую корку. Гумбольдт измерил температуру верхнего слоя почвы: 50 °C. Оставив слева позади густонаселенную долину Арагуа, Гумбольдт вдруг ощутил себя «погруженным в бескрайнюю глушь» {363} . Несколько дней воздух был так неподвижен, что он записал в дневнике: «Все кажется застывшим» {364} . В небе не было ни облачка, приходилось, ковыляя по твердой земле, засовывать в шляпы листву, спасаясь от испепеляющего солнца. На Гумбольдте были свободные широкие штаны, жилет и простая льняная рубаха. Для более прохладной погоды у него был в запасе плащ, шею он всегда повязывал мягким белым платком {365} . Он выбрал самую удобную европейскую одежду, доступную в то время (тонкую и легко стирающуюся), но, будучи одетым таким образом, все равно находил ее нестерпимо жаркой.

В льяносах нередкими бывали пыльные смерчи и миражи, безжалостно манившие прохладой и чистой водой. Порой они шли ночами, а невыносимую дневную жару коротали в тени. Часто их мучила жажда и голод. Как-то раз они набрели на маленькую ферму – одинокий домик и горстку хижин вокруг {366} . Путешественникам, покрытым пылью и изжарившимся на солнце, отчаянно хотелось вымыться. Хозяин фермы отсутствовал, а управляющий указал им на близлежащий пруд. Вода в нем была мутная но, по крайней мере, прохладнее, чем воздух. Воодушевленные, Гумбольдт и Бонплан скинули грязную одежду, но стоило им войти в пруд, как лежавший неподвижно на противоположном берегу аллигатор решил к ним присоединиться. За считаные секунды двое выпрыгнули из воды и, схватив одежду, убежали, спасая жизнь.

При всей негостеприимности льяносов Гумбольдт был заворожен их необъятностью. Характеризуя этот необозримый плоский ландшафт, он писал, что такой вид «наполняет сознание чувством бесконечности» {367} . Но в самом центре равнины их поджидал торговый городок Калабосо. Услышав от тамошних обитателей, что местные мелкие водоемы кишат электрическими угрями, Гумбольдт не мог поверить своей удаче. Со времени экспериментов с животным электричеством в Германии он всегда мечтал изучить эту невероятную рыбу. До него доходили басни о существах длиной в пять футов, способных производить электрический разряд в 600 вольт {368} .

Бой лошадей и электрических угрей

Сложность состояла в поимке угрей, живших в иле на дне озер; сеть для этого не годилась. К тому же разряд от этих угрей был так силен, что прикосновение к ним означало немедленную гибель. Но у местных жителей имелся собственный способ ловли. Они связали вместе тридцать диких лошадей из льяносов и загнали табун в озеро. Конские копыта взрыли ил, и угри ринулись к поверхности, извергая сильные электрические разряды. Гумбольдт, раскрыв рот, наблюдал чудовищную картину: лошади истошно ржали от боли, угри сновали у них под брюхами, вода кипела. Некоторые лошади падали и тонули, затоптанные другими.

Со временем электрические удары ослабли, и обессилевшие угри снова попрятались в ил, откуда Гумбольдт выковыривал их деревянными шестами. Ему не терпелось приняться за препарирование. Разрезая нескольких угрей, они с Бонпланом пострадали от сильных разрядов. Четыре часа они проводили опасные опыты, например держали угря двумя руками или прикасались к нему одной рукой и куском железа, зажатым в другой; Гумбольдт придумал трогать угря, держа за руку Бонплана (тому доставался разряд). Они стояли то на сухой земле, то на влажной; присоединяли к угрям электроды, прикладывали к ним мокрый сургуч, мокрую глину, пальмовое волокно – ни один материал не остался неиспробованным. Неудивительно, что к концу дня Гумбольдт и Бонплан чувствовали себя больными и обессиленными.

Угри также навели Гумбольдта на мысли вообще об электричестве и магнетизме. Наблюдая трагическое столкновение угрей и лошадей, Гумбольдт размышлял о силах, порождающих молнии, притягивающих металл к металлу, двигающих стрелку компаса. Как часто бывало, Гумбольдт, начав с частностей, с наблюдений, переходил к широким обобщениям. «Все вытекает из одного источника, – записал он, – и все сплавляется в вечной всеобъемлющей силе» {369} .

В конце марта 1800 г., почти через два месяца после отъезда из Каракаса, Гумбольдт и Бонплан добрались наконец до миссии капуцинов в Сан-Фернандо-де-Апуре на реке Апуре. Оттуда им предстояло идти на веслах по Апуре, направляясь через джунгли в низовья Ориноко. По прямой это было всего миль сто, по извилистой реке – вдвое дальше. Достигнув места впадения Апуре в Ориноко, они намеревались плыть по последней на юг, преодолеть большие пороги Атурес и Майпурес и проникнуть в места, куда еще почти не ступала нога белого человека. Здесь они надеялись обнаружить Касикьяре – легендарный канал между великими реками Амазонкой и Ориноко {370} .

Приобретенная ими в Сан-Фернандо-де-Апуре лодка, тяжело груженная провизией на четыре недели, была спущена в реку Апуре 30 марта; на всю протяженность экспедиции этого не хватило бы, но это все, что они смогли впихнуть в посудину. Они купили у монахов-капуцинов бананы, корни кассавы, цыплят, какао, похожие на стручки плоды тамариндового дерева, превращавшие, как их уверяли, речную воду в прохладительный лимонад. Остальную еду им предстояло добывать – рыбу, черепаховые яйца, птиц и иную дичь и обменивать у туземных племен на спиртное, упакованное с собой {371} .

В отличие от большинства европейских землепроходцев Гумбольдт и Бонплан не путешествовали с большой свитой – только четыре туземца-гребца и один туземец для управления лодкой, их слуга Хосе из Куманы и зять губернатора провинции, присоединившийся к ним {372} . Гумбольдт не возражал против одиночества. Наоборот, оно имело достоинства: ничто не мешало его научным занятиям {373} . Природа вдохновляла его сильнее всего остального. И у него был Бонплан в качестве коллеги-ученого и друга. Прошедшие несколько месяцев сделали их верными спутниками в путешествии. Интуиция не подвела Гумбольдта, когда он встретил Бонплана в Париже. Бонплан был идеальным полевым ботаником, который не думал о тяготах их путешествия и сохранял спокойствие в самых неблагоприятных ситуациях. Но важнее всего было, как говорил Гумбольдт, то, что Бонплан был всегда весел {374} .

На реке Апуре, а потом на Ориноко им открылся совершенно новый мир. С лодки было очень удобно наблюдать за берегами. Там лежали с распахнутыми пастями сотни крокодилов, часто длиной в 15 и более футов. Совершенно неподвижные, они смахивали на стволы деревьев – до того, как внезапно соскальзывали в воду. Этих тварей было такое количество, что в поле зрения всегда находилась хотя бы одна. Своими толстыми зубчатыми хвостами они напоминали Гумбольдту драконов из детских книжек {375} . Огромные обыкновенные удавы плыли вслед за лодкой, но тем не менее путешественники ежедневно купались: один человек мылся, в то время как остальные бдительно следили за животными {376} . Путешествуя вдоль реки, они также встречали большие стада капибар – самых крупных в мире грызунов, живших многочисленными семьями и по-собачьи барахтавшихся в воде. Капибары выглядели как огромные, со сплюснутыми носами морские свинки весом около пятидесяти килограммов или больше. Еще крупнее были тапиры размером со свинью (робкие, живущие поодиночке в зарослях вдоль речного берега) и пятнистые красавцы ягуары, которые на них охотились. Иногда ночами Гумбольдт мог слышать сквозь непрекращающийся гул насекомых фырканье речных дельфинов. Они проплывали острова, где жили тысячи фламинго, белых цапель и розовых колпиц с широкими лопатообразными клювами.