Чтение онлайн

Они пережили москитов, ягуаров, голод и прочие опасности, но именно тогда, когда они думали, что худшее позади, Гумбольдта и Бонплана свалила жестокая лихорадка. Гумбольдт быстро поправился, Бонплан же находился между жизнью и смертью. После двух недель, показавшихся нескончаемыми, лихорадка отступила, но ее сменила дизентерия {430} . Отправиться в долгий путь через льяносы, да еще в разгар дождливого сезона, было бы для Бонплана слишком опасно.

Пришлось провести в Ангостуре еще месяц, пока Бонплан не набрался сил для путешествия к берегу океана, чтобы оттуда плыть на Кубу, а с Кубы в Мексику, в Акапулько. Сундуки снова навьючили на мулов; по бокам болтались, стукаясь о ребра безучастных животных, клетки с обезьянами и попугаями {431} . Из-за новых коллекций груза набралось столько, что продвижение было до обидного медленным {432} . В конце июля 1800 г. экспедиция выбралась из джунглей на открытое пространство льяносов. После бесконечных недель в густых джунглях, откуда на звезды приходилось смотреть, как со дна глубокого колодца, это стало огромным облегчением. Гумбольдта охватило такое чувство свободы, что он был готов галопом скакать по необъятной равнине. Это чувство – «видеть» все вокруг себя – переживалось совершенно по-новому. «Бесконечность пространства, воспеваемая поэтами на всех языках, отражается в нас самих», – рассуждал теперь Гумбольдт {433} .

За четыре месяца, прошедшие с тех пор, как они впервые увидели льяносы, сезон дождей преобразил безжизненную степь: по ней разлились большие озера, речные русла наполнились водой, повсюду стелились ковры свежей травы {434} . Но так как «воздух превращался в воду», было более жарко, чем в первом походе {435} . Травы и цветы щедро источали свой сладкий аромат на широкие пространства, в высокой траве прятались ягуары, и в ранние утренние часы пели тысячи птиц. Монотонная поверхность льяносов нарушалась только редкими маврикиевыми пальмами. Зубчатые листья этих высоких стройных деревьев походили на широкие опахала. Сейчас с них свисали гроздья съедобных красных плодов, показавшихся Гумбольдту похожими на еловые шишки; пленницы-обезьяны, видимо, чуяли лакомство и тянулись за этими шишками, просовывая лапы между прутьями клеток. Гумбольдт уже видел эти пальмы в джунглях, но здесь они играли особенную роль.

«Мы удивленно наблюдали, – писал он, – как многое связано с существованием одного-единственного растения» {436} . Плоды маврикиевой пальмы привлекали птиц, листья заслоняли от ветра, спрессовавшаяся вокруг ствола почва удерживала влагу сильнее, чем что-либо еще в льяносах, и служила прибежищем для насекомых и червей. Сам вид этих пальм, как считал Гумбольдт, создавал впечатление прохлады {437} . Одно такое дерево, по его словам, «распространяет вокруг себя жизнь в пустыне» {438} . Гумбольдт открыл идею ключевых видов, играющих в экосистеме такую же основную роль, как замковый камень – в арке, почти за 200 лет до того, как было описано это понятие. Для Гумбольдта маврикиева пальма была «деревом жизни» {439} – лучшим символом природы как живого организма.

После полугодового тяжелого путешествия в джунглях и льяносах Гумбольдт и Бонплан в конце августа 1800 г. вернулись в Куману. Как ни обессилены они были, немного отдохнув и разобрав свои коллекции, они снова отправились в путь. В конце ноября они отплыли на север и в середине декабря причалили к берегу Кубы. В начале 1801 г., в разгар приготовлений к отплытию в Мексику, развернув как-то утром в Гаване газету, Гумбольдт прочитал статью, заставившую его изменить свои планы. Оказалось, что капитан Николя Боден, к чьей экспедиции он пытался примкнуть тремя годами раньше во Франции, все же отправился в кругосветное плавание {440} . Раньше, в 1798 г., когда Гумбольдт искал, как ему выбраться из Европы, французскому правительству нечем было финансировать эту экспедицию, теперь же, как уяснил Гумбольдт из статьи, Боден смог оснастить два корабля – «Географ» и «Натуралист» – и отплыл в Южную Америку; дальше он собирался выйти в Тихий океан и плыть в Австралию.

Скорее всего, Боден остановится в Лиме, и, если все пойдет по плану, «Географ» и «Натуралист» дойдут туда к концу 1801 г. Времени было в обрез, но Гумбольдт тут же решил присоединиться к Бодену в Перу и затем плыть вместе с ним в Австралию вместо поездки в Мексику. Конечно, он никак не мог сообщить Бодену о своем решении и о том, где и когда намечает с ним встретиться; он даже не знал, будет ли капитан заходить в Лиму и найдется ли у него на борту хоть какое-то место для двух внештатных ученых. Но чем больше препятствий возникало у него на пути, «тем более я спешил их преодолеть» {441} .

Чтобы обеспечить сохранность своих коллекций, не беря их с собой в кругосветное путешествие, Гумбольдт и Бонплан принялись лихорадочно копировать рукописи и заметки. Все собранное за полтора года было отсортировано и упаковано для отправки в Европу. «Все было очень неопределенно, почти невероятно», – писал Гумбольдт другу в Берлин {442} , имея в виду вероятность того, что они с Бонпланом выдержат кругосветное плавание. Из этого проистекало их желание переправить в Европу хотя бы часть своих сокровищ. Себе они оставили только скромный гербарий – книгу с засушенными образцами растений, – чтобы сравнивать с ними новые виды, которые будут им попадаться. Большому гербарию предстояло дожидаться их возвращения в Гаване.

Из-за продолжавшихся в Европе войн морские путешествия представляли опасность, и Гумбольдт боялся, как бы его бесценные образцы не были захвачены каким-нибудь вражеским судном. Чтобы уменьшить риск, Бонплан предложил разбить коллекцию на части {443} . Одну крупную партию они отправили во Францию, другую – через Англию в Германию, причем обе с инструкцией, что в случае чего коллекции надлежит направить в Лондон, Джозефу Бэнксу. С тех пор как тридцать лет назад он вернулся из плавания на «Индеворе» капитана Кука, Джозеф Бэнкс организовал всемирную систему сбора растений, так что капитанам дальнего плавания всех стран мира его имя было известно. Кроме того, Бэнкс всегда старался, невзирая на Наполеоновские войны, помогать французским ученым с получением паспортов, убежденный, что международное сообщество ученых не должно страдать от войн и узких национальных интересов. «Наука двух стран может находиться в мире, – говорил он, – в то время как политики этих стран воюют» {444} . Бэнкс обеспечит образцам Гумбольдта сохранность. (В ноябре 1800 г. Гумбольдт уже отправил из Куманы два пакета семян Бэнксу для садов Кью и некоторые свои астрономические наблюдения {445} . И Бэнкс продолжал помогать Гумбольдту. Позднее Бэнкс забрал один из ящиков с минералами Гумбольдта, собранными в Андах, у английского капитана, захватившего французское судно, перевозившее этот ящик.)

В письмах домой Гумбольдт ободрял друзей и родных, уверяя их, что он счастливее и здоровее прежнего {446} . Он подробно описывал приключения экспедиции, от опасных встреч с ягуарами и змеями до великолепных тропических пейзажей и причудливых цветов. Не удержавшись, Гумбольдт закончил письмо жене одного из ближайших друзей словами: «А как ваша однообразная жизнь, дорогая?» {447}

После отправки писем и коллекций Гумбольдт и Бонплан в середине марта 1801 г. отплыли с Кубы в Картахену, что на северо-восточном побережье Новой Гранады (нынешняя Колумбия) [7] . Плавание длилось две недели и завершилось 30 марта. Гумбольдт и в этот раз решил рискнуть: чтобы попасть в Лиму к концу декабря и поймать там Бодена с экспедицией, он собрался пойти туда по суше вместо того, чтобы воспользоваться более простым водным путем. Это позволяло Гумбольдту и Бонплану пересечь и исследовать Анды – длиннейшую в мире горную систему, протянувшуюся на 4500 миль вдоль всей Южной Америки с севера на юг, от Венесуэлы и Колумбии до Огненной Земли. Гумбольдт мечтал взойти на Чимборасо, красивейший вулкан со снежной шапкой южнее Кито в нынешнем Эквадоре. Чимборасо, достигающий 21 000 футов высоты, считался тогда самой высокой в мире горой.

В этом путешествии протяженностью в 2500 миль из Картахены в Лиму Гумбольдта и его спутников поджидали жесточайшие испытания, требовавшие наивысшего напряжения сил. Их вдохновляла перспектива побывать в местах, куда еще никогда не забирались ученые. Как писал Гумбольдт, «когда ты молод и полон сил», не хочется думать ни о каких опасностях {448} . Если они хотели застать Бодена в Лиме, в их распоряжении было меньше девяти месяцев. Сначала их путь лежал по реке Магдалене из Картахены в Боготу, столицу сегодняшней Колумбии, оттуда через Анды в Кито и дальше на юг, к Лиме. Но, как убеждал себя Гумбольдт, «энергия преодолевает все трудности» {449} .

Двигаясь на юг, они собирались встретиться с прославленным испанским ботаником Хосе Селестино Мутисом, жившим в Боготе {450} . 69-летний Мутис приплыл из Испании сорок лет назад и за это время предпринял не одну экспедицию вглубь региона. Ни один ботаник не знал о флоре Южной Америки столько, и в Боготе Гумбольдт надеялся сравнить свои коллекции с теми, которые собрал за долгие годы Мутис. Хотя он слышал, что Мутис мог быть сложным в общении и скрытным, Гумбольдт намеревался добиться его расположения. «Мутис совсем рядом!» – думал он, когда, приехав в Картахену, отправлял ботанику льстивое письмо, приправленное восхвалениями и заискиваниями {451} . Он писал Мутису, что не отправляется из Картахены в Лиму морем, а избирает рискованный путь через Анды только потому, что мечтает встретиться в Боготе с ним.

6 апреля они покинули Картахену и отправились к реке Магдалене, протекающей в 60 милях восточнее. Они шли по густому лесу, озаренному светлячками – «ночными указателями», как называл их Гумбольдт {452} . Несколько ночей они провели в мучениях, прямо на жесткой земле, подстилая под себя плащи. Через две недели они столкнули каноэ в Магдалену и стали грести на юг, к Боготе {453} . Почти два месяца они шли против сильного течения вдоль густого леса, окаймлявшего реку. Был сезон дождей, и опять их поджидали крокодилы, москиты и невыносимая влажная духота. 15 июня они добрались до Онды, маленькой речной пристани с 4000 жителей менее чем в 100 милях северо-западнее Боготы {454} . Дальше их ждал подъем из речной долины по суровым степным дорогам на плато, раскинувшееся на высоте почти 9000 футов над уровнем моря, где вырос город Богота {455} . Бонплан страдал от нехватки кислорода, испытывал тошноту и озноб. Но вознаграждением за изнурительное путешествие стало триумфальное вступление в Боготу 8 июля 1801 г. {456}