Чтение онлайн

Лодка на Ориноко

Днем они плыли, на ночь останавливались на песчаном берегу, всегда складывая приборы и коллекции в центре круга, образованного гамаками и кострами {377} . Гамаки они подвязывали к деревьям, а за их отсутствием – к вертикально воткнутым веслам. Трудной задачей было отыскать в сырых джунглях сухой хворост для костра – главной защиты от ягуаров и прочих животных.

Путешествие по джунглям таило неисчислимые опасности. Как-то ночью индейца-гребца разбудила змея, заползшая под шкуру, на которой он растянулся {378} . В другой раз весь лагерь был поднят на ноги криками Бонплана: когда он крепко уснул в гамаке, на него с шумом свалилось что-то тяжелое, мохнатое, с острыми когтями. Ягуар, подумал Бонплан, обмирая от страха. Но Гумбольдт, подобравшись ближе, убедился, что это всего лишь кошка из соседнего поселения туземцев {379} . Всего через два дня Гумбольдт сам напоролся на прятавшегося в густой листве ягуара. Сначала он перепугался, но потом вспомнил советы проводников и медленно, не переходя на бег и не размахивая руками, попятился от опасности {380} .

Угроза для жизни проистекала не только от животных: однажды Гумбольдт едва не погиб, случайно прикоснувшись к кураре – смертельному парализующему яду, полученному от туземного племени и вытекшему из склянки ему на одежду. Туземцы окунали в этот яд наконечники стрел для своих луков, и Гумбольдт был потрясен его силой {381} . Он был первым европейцем, описавшим его приготовление, что чуть не стоило исследователю жизни. Если бы пролилось больше яда, то его ждала бы мучительная смерть от удушья, так как кураре парализует диафрагму и мышцы.

Несмотря на все опасности, Гумбольдт был заворожен джунглями. Ночами он любил слушать обезьяний хор, пытаясь различить в нем арии отдельных исполнителей разных видов, от оглушительных партий ревунов, разносившихся на огромные расстояния, до «нежной флейты» и «храпа» других обезьян {382} . Лес был насыщен жизнью. «Бесчисленные голоса напоминают нам о дыхании всей природы», – писал Гумбольдт {383} . Здесь, в отличие от сельскохозяйственного района озера Валенсия, раскинулся первозданный мир, где «человек не нарушает естественного течения жизни» {384} .

Здесь он мог всерьез изучать животных, которых раньше видел только в виде чучел в европейских коллекциях естественной истории {385} . Путешественники ловили птиц и обезьян и либо сажали их в клетки из тростника, либо держали на длинных веревках, надеясь отправить потом в Европу. Любимицами Гумбольдта были обезьянки прыгуны с длинными хвостами, мягкой сероватой шерсткой и белыми мордочками, похожими, как считал Гумбольдт, на маски в форме сердечка {386} . Они были красивы и грациозны в своих движениях, легко перепрыгивая с ветки на ветку, откуда их немецкое название – Springaffe – прыгающая обезьяна. Поймать их живьем было крайне трудно {387} . Единственным способом, который они открыли, было убить самку отравленной стрелой из духовой трубки. Детеныши прыгунов не переставали цепляться за шерсть замертво упавшей с дерева вниз матери. Людям Гумбольдта нужно было проявить прыть и снять обезьянку с трупа. Одна такая обезьянка оказалась крайне сообразительной: она пыталась хватать кузнечиков и ос, нарисованных в научных книгах Гумбольдта! К его изумлению, она как будто различала изображения своей любимой еды – например, насекомых, – тогда как картинки людей и скелетов млекопитающих не вызывали у нее ни малейшего интереса.

На свете не было места лучше, чтобы наблюдать животных и растения. Гумбольдт попал в самую поразительную паутину жизни на земле, в сплетение «активных органических сил», как он написал впоследствии {388} . Увлеченный, он возился с каждой ниточкой. Все здесь свидетельствовало о силе природы и о ее хрупкости, как с гордостью писал Гумбольдт домой, – от обыкновенного удава, который может «проглотить лошадь», до крохотного колибри, раскачивающегося на изящном цветке {389} . Это был мир, пульсирующий жизнью, мир, где «человек – ничто» {390} .

Однажды ночью, снова разбуженный душераздирающими воплями животных, он различил разные голоса {391} . Его проводники-индейцы говорили ему, что эти внезапные крики были просто «излияниями луне». Далекий от этого мнения Гумбольдт понимал, что эта какофония – «затянувшаяся, неуклонно усиливающаяся битва животных» {392} . Ягуары охотятся в ночи на тапиров, шумно прячущихся в чаще подлеска и, в свою очередь, пугающих обезьян, спящих на верхушках деревьев. Так как обезьяны начинают вскрикивать, их шум будит птиц и, таким образом, весь животный мир. Жизнь шевелится в каждом кусте, под содранной корой деревьев или в почве. Вся кутерьма, говорил Гумбольдт, была результатом «некоей борьбы» в глубине джунглей {393} .

Путешествуя, Гумбольдт раз за разом становился свидетелем таких сражений. Капибары выскакивали из воды, спасаясь от смертоносных челюстей крокодилов, но попадали в когти ягуаров, подкарауливавших их на краю джунглей. То же самое происходило с летучими рыбами, за которыми он наблюдал в океане: они выпрыгивали из воды, чтобы не угодить в зубастую пасть дельфина, и их ловили на лету альбатросы {394} . Гумбольдт писал, что отсутствие человека позволяет множиться животному миру, в котором существует одно-единственное ограничение – взаимное давление {395} .

Это была паутина жизни, проявлявшаяся в неустанной и кровопролитной борьбе, идея, сильно отличавшаяся от преобладавшего тогда взгляда на природу как на хорошо смазанную машину, в которой каждому животному и растению отведено определенное свыше место. Карл Линней, например, признавал идею пищевой цепочки, когда говорил о ястребах, питающихся мелкими птицами, о птахах, поедающих пауков, о пауках, охотящихся за стрекозами, о стрекозах, чья пища – шершни, о шершнях, кормящихся тлёй, – но для него эта цепочка представляла собой гармоничный баланс {396} . Каждое животное и растение имело данное Богом предназначение и воспроизводилось в таком количестве, чтобы постоянно поддерживать этот баланс.

Взору же Гумбольдта предстал отнюдь не Эдем. «Золотой век прекратился», – писал он {397} . Эти животные боятся друг друга, и они борются за выживание. И это относится не только к животным: он обратил внимание, как сильные ползучие растения удушают огромные деревья в джунглях. Здесь дело уже не в «губительной руке человека», а в соревновании растений за свет и питание – факторе, определяющем их жизнь и рост {398} .

Путешествие Гумбольдта и Бонплана вверх по Ориноко продолжалось. Их индейцы жаловались, часто гребя по двенадцать и более часов на душной жаре. Течение было сильным, ширина реки достигала двух с половиной миль {399} . Потом – с начала их маршрута по реке Апуре минуло уже три недели, по Ориноко они двигались вот уже десять дней – река сузилась. Приближались пороги Атурес и Майпурес {400} . Здесь, в пятистах с лишним милях южнее Каракаса, Ориноко, стиснутая горами, прорывалась сквозь теснину – огромные гранитные валуны, покрытые густыми зарослями, – разбившись на рукава шириной в 150 ярдов [1 ярд = 0,91 м] каждый. На протяжении нескольких миль пороги перешли в сотни каменных ступеней, вода ревела, кружилась и образовывала постоянную завесу тумана над рекой. Скалы и острова были покрыты буйной тропической растительностью. Они были описаны Гумбольдтом как «величественные сцены природы» {401} . Да, зрелище было волшебно, но также и опасно.

Как-то раз разразилась внезапная буря, каноэ зачерпнуло бортом воду {402} . Гумбольдт успел схватить свой дневник, но книги и засушенные растения полетели в воду. Он не сомневался, что им предстоит умереть. Зная, что река полна крокодилов и змей, все запаниковали. Один Бонплан сохранил спокойствие и начал вычерпывать воду полыми тыквенными бутылями. «Не тревожьтесь, мой друг, – сказал он Гумбольдту, – мы спасемся» {403} . Бонплан проявил то хладнокровие, как позднее записал Гумбольдт, которое всегда было ему присуще в трудных ситуациях {404} . В действительности они потеряли только одну книгу и сумели высушить свои растения и дневники. Лоцман, правда, никак не мог прийти в себя: его поразили белые – blancos, как он их называл, – которые больше переживали из-за книг и коллекций, чем опасностей, грозивших их жизни.

От кого не было никакого спасения, так это от москитов. Как ни восхищался Гумбольдт этим причудливым миром, на неустанные нападения насекомых невозможно было не реагировать {405} . Путешественники все испробовали, но не помогали ни защитные одеяния, ни дым, ни беспрерывное махание руками и пальмовыми листьями. Гумбольдта и Бонплана ели буквально поедом. Они были с ног до головы покрыты зудящими укусами, стоило открыть рот, чтобы произнести хотя бы слово, как начинался кашель и чихание: москиты набивались в рот и в ноздри. Все, чем приходилось заниматься – изучать ли новое растение, наблюдать ли за небом с помощью приборов, – сопровождалось невыносимыми муками. Гумбольдт мечтал иметь «третью руку», чтобы отмахиваться от москитов {406} .