Открытие смерти в детстве и позднее
Шрифт:
По мере того, как ребенок взрослеет, его сепарационная тревога принимает рациональную или рационализированную форму. Соня Расмуссен, видимо, страдала от тревоги по поводу потери родителей как кормильцев, ответом на которую явилось предложенное ею счастливое решение: «Если бы у меня не было мамы и если бы у меня не было папы, думаю, какая-нибудь одна или другая леди дала бы мне шесть пенсов» [250] . [ПИ 37]. Психологические защитные операции могут ставить тревогу под контроль, но совершенно не обязательно устраняют ее. Два года спустя у Сони и ее сестры была беседа с матерью, начатая старшей сестрой, которая сказала: «Как люди любят своих отцов и матерей! Ты не должна умирать, пока я не вырасту!» Соня отозвалась: «Конечно, я буду с тобой. Ты не должна умирать, пока я не умру» [251] . [ПИ 38]. Ее защита от тревоги о смерти как о сепарации от матери заключалась в отрицании этой сепарации, выразившемся в решении, что они должны быть похоронены вместе.
Идея совместных похорон – разумеется, очень распространенная фантазия, да и распространенная практика. У нас есть две домашних записи на эту тему:
[ДЗ 40] Джуди (7 л. 2 м.), когда мать ее матери была серьезно больна, стала бояться за собственную мать, а затем начала думать о собственной смерти: «В следующем году мне будет восемь, но я могу умереть до своего дня рождения; я могу умереть до Рождества и не получить никаких подарков; я могу умереть в следующем месяце – или на следующей неделе – или в следующую минуту, но я не хочу. Я хочу подождать и умереть тогда, когда ты и папа умрете. Так хорошо было бы умереть всем вместе!»
[ДЗ 41] Бен (7 л. 2 м.), в маминой кровати, в течение минуты или двух перед завтраком, говоря о кори, заявил радостно: «Я бы хотел умереть». М.: «Почему?» Б.: «Потому что я бы хотел быть в той же могиле, что ты».
По мнению психоаналитика, в бессознательном могила почти никогда не символизирует смерть [252] ; Платон писал, что материнская функция земли имеет отношение не только к браку и рождению, но и к смерти [253] . Бове [254] цитирует Пьера Лоти (Pierre Loti): «Моя мать была единственным человеком в мире, относительно которого я не испытывал страха, что смерть разлучит нас навсегда» [ПИ 39]. Американский студент-медик, проходя тест, исследующий реакции на утрату, дал следующий ответ:
[ПИ 40] Когда я был маленьким, я ужасно боялся смерти, с тех самых пор, как узнал о ней. Я говорил себе, что буду исключением из общего правила. Я и потом не свыкся с этой идеей, хотя разрезал массу трупов. Но знаете, когда я видел, как мою мать прятали в могилу, я не боялся смерти, ни капельки. Я был вполне готов свернуться там внизу рядом с ней, и с тех пор у меня нет никакого страха смерти. Помню, я тогда заметил, что могила не очень-то глубокая, и это вроде заставило меня поверить. Но все равно, когда гроб опускали в могилу, я хотел заорать: «Остановитесь!» [255] .
Во всех этих случаях тревога, безусловно, связана со смертью как сепарацией от любимого объекта, и защита приняла форму надежды или веры в соединение в смерти; более того, бессознательно, – в единение более близкое, чем было возможно в жизни. Тема единения в смерти знакома из литературы: Антигона и Гемон, Ромео и Джульетта, а также истинные любовники из бесчисленных баллад соединяются в могиле. Возможно, в истории человечества концепция Земли как богини-матери явилась и причиной, и следствием практики похорон.
Вернемся к актуальности наблюдений: прежде чем Джейн начала спрашивать маму о смерти, она увидела мертвую птицу. Важность животных в детском развитии не осталась незамеченной. Фрейд утверждал, что в сновидениях и в бессознательном родители представлены большими животными, сиблинги – маленькими. Мы обнаружили, что маленькие животные также могут отображать для ребенка его самого. Репрезентация родителей животными в снах или фантазии при бодрствовании, по-видимому, часто служит замаскированному выражению амбивалентных или враждебных импульсов по отношению к родителям, с последующим чувством вины или тревогой по поводу возмездия. Однако оказывается, что современные дети вполне готовы выражать враждебность достаточно открыто, без маскировки.
[ДЗ 42] Кларисса (4 г. 7 м.) и ее мать говорили о ветеринарах и усыплении кошек. К. рассказала, как усыпили кошку, а затем спросила: «Ты умрешь раньше меня… Я младше тебя, поэтому ты умрешь первой, правда?» М.: «Да». К. весело распевала, направляясь в ванную: «Ты умрешь раньше меня, ты умрешь раньше меня». М. пришла в ванную и поцеловала ребенка, который выглядел очень довольным. К.: «Ты любишь меня, правда?» М.: «Конечно, я тебя люблю». К.: «Сестра Т. не любит меня, честное слово. Все дети в этом классе любят меня, кроме J.». (Комментарий матери: Т. – школьная подружка Клариссы. Сестра, которая учится в более взрослом классе, старше их обеих. J. проявила некоторую враждебность к младшим, и К. строила планы убить ее с помощью лука и стрел.)
[ДЗ 43] Бену (6 л. 4 м.) мама запретила играть в мяч, пока они не придут на открытое место, свободное от транспорта. Он надулся, а потом сказал: «Я хочу, чтобы тебя никогда не было на свете! Но в другие разы я вовсе этого не хочу! У тебя так же с твоей мамой?» М.: «Да». Б. тут же стал веселым и послушным.
В этих эпизодах, так же, как в других, приведенных выше, смерть переживается главным образом не как разлука, а как конечный результат агрессии. Ассоциация смерти и агрессии, кажется, вовсе не обязательно вызывает у маленьких детей вину или тревогу. Мальчик возраста 2 г. 2 м., который убил муху, испытывал дискомфорт по этому поводу, но, согласно нашим записям, дети могли, по всей видимости, получать удовольствие от агрессивной активности по отношению к маленьким животным и на своей стадии развития не питать никакой тревоги, связанной с концепцией смерти; им также не потребовались психиатрические консультации впоследствии.
Но когда под угрозой оказывается собственное Я, уровень напряжения, ассоциированного с концепцией смерти, меняется. У детей, лишь постепенно достигающих этого этапа, можно наблюдать переходную стадию. Так было с Ричардом. Когда ему шел пятый год, местное управление организовало отстрел с целью уменьшения популяции серых белок. Это было в лесу около его дома. Ричард очень тревожился на эту тему (выстрелы были слышны ему дома), пока ему не сказали, что маленькие животные – не исконно английские белки. Несколько позже (в возрасте 5 л.), увидев отряд солдат, Ричард забеспокоился, но затем с облегчением решил: «Мы не умрем, потому что англичане не стреляют в англичан!» [ДЗ 44]. Безусловно, он стремился избежать идентификации с жертвами агрессии. Клиффорд Сали (4 г. 4 м.) испытывал более широкую неприязнь к агрессии; он отломал ружья у своих игрушечных солдатиков, «когда я подумал, что они просто плохие и им нравится убивать людей!» [256] [ПИ 41].
То, что у детей вызывает тревогу перспектива идентификации с мелкими животными, жертвами агрессии, уже было отмечено в связи с реакциями детей, которых наблюдала д-р Исаак, на вскрытие мышей. Ребенок постепенно узнает, что в определенных условиях люди убивают других живых существ, и общество это одобряет. Далее он, естественно, может стремиться включить себя в категорию, по отношению к которой агрессия не одобряется либо которая, как он полагает, защищена от смерти.
Часто, чтобы успокоить ребенка в его тревоге по поводу смерти, родитель говорит ему, что смерть связана со старостью. Так пыталась сделать мама Джейн, так Расмуссен утешал свою дочь Рут (4 г. 7 м.), а Бена (3 г. 3 м.) – его мама. Если ребенок примет эту форму защиты, она может привести к неожиданным для родителей результатам, а также сыграть важную роль в его дальнейшей жизни. Сделав вывод, что дети не умирают, ребенок может захотеть перестать взрослеть. Задержка социального развития является симптомом определенных психиатрических расстройств и порой может быть связана с этой ассоциацией. Еще одно возможное последствие принятия ребенком данной защиты – более удачное, если только не превращается в навязчивость, – возбуждение или усиление интереса к числам и времени. К этому аспекту я вернусь в следующей главе.
Пока давайте проиллюстрируем индивидуальными примерами предыдущий вариант. Уверенность в том, что дети не умирают, иногда проявляется случайно при выполнении заданий теста на общий интеллект. Например, ребенка спрашивают: «Что в этом глупо [неправильно, бессмысленно]: на старом кладбище в Испании нашли маленький череп, который, как считается, принадлежал Христофору Колумбу в десятилетнем возрасте?» Одна из наших испытуемых, Мэри U, ответила на это: «Я не знаю, как можно умереть в десять лет, разве что кто-нибудь убьет». Другой ребенок сказал: «Колумб не мог умереть в десять лет, потому что у мальчика не может быть врагов». Шилдер и Векслер [257] сообщают об аналогичных реакциях американских детей, которых в процессе клинического исследования спрашивали: «Может ли ребенок умереть?» «Нет, – ответил один мальчик, – мальчики не умирают, если не попадут под машину». [ПИ 42].