Чтение онлайн

При аналогичной ситуации в семье Кац мать чувствовала себя вынужденной перед лицом тревоги ребенка отрицать его смертность:

В обсуждении этого протокола профессор Дэвид Кац написал: «Мы пытались, насколько возможно, оградить детей от каких-либо представлений о смерти, особенно смерти человеческих существ. Зачем было расстраивать их мыслями о смерти, которая неизбежно была бы воспринята ими как нечто крайне таинственное и ужасное, если бы они услышали о ней, не имея никакого утешения, которое бы их поддержало… Но было суждено, чтобы в очередной раз непрошеный помощник нарушил наши планы… Когда мама дает ему правдивый ответ, Теодор впервые обнаруживает страх смерти… Видя его страдание, м. решается успокоить ребенка в своей заключительной фразе» [265] .

Вызывает восхищение и благодарность научная честность, побудившая Розу Кац открыть, что она сказала мальчику нечто, что не было правдой. В приведенных нами отчетах примечательны несколько фактов: каждый из троих детей стремится отрицать понятое им, и каждая мать, с большим или меньшим нежеланием, способствует отрицанию у ребенка. Больше всего сопротивления было у французской матери. У ее ребенка впоследствии развился невроз, в котором играли роль ассоциации со смертью. По-видимому, все матери, поддерживая отрицание, действовали вопреки своему рациональному суждению, но оказывается, что, соглашаясь быть сообщником ребенка в отрицании реальности, родитель на самом деле помогал ему принять эту реальность позже.

Нежелание родителя отрицать реальность вместе с ребенком имеет три основания: желание следовать собственной совести; желание делать это особенно по отношению к ребенку, в качестве ролевой модели для ребенка; наконец, фундаментальное желание осуществлять социальную коммуникацию в соответствии с прагматической реальностью и естественным законом, – иными словами, на собственном примере учить ребенка говорить правду о серьезных вещах. Аргументы в пользу того, чтобы поддерживать принятие реальности ребенком, очень весомы. Тем не менее, в данном контексте это несет опасность. Знание того, что отрицание в конечном счете облегчает принятие, может помочь родителю. Естественно, в дальнейшем, когда самому ребенку отрицание будет уже не нужно, можно ожидать обвинений в ненадежности, в лжи. В ответ на открытые обвинения родитель может сказать: «Тогда ты не мог(ла) принять это».

Когда взрослые пытаются оградить ребенка от фактов, касающихся смерти, с которыми он иначе встретился бы, он может заподозрить обман, что приведет к развитию тревоги более устойчивой и патологической, чем та, которую вызвала бы укрываемая от него реальность. Иллюстрацией может послужить случай, о котором сообщает Эриксон [266] . [ПИ 50]. Бабушка Сэма умерла в доме Сэма, когда ему шел четвертый год. Хотя он мог видеть гроб, мама сказала ему, что бабушка ушла. У Сэма той ночью был эпилептиформный припадок, и его забрали в больницу для наблюдения. Через месяц после выхода из больницы он нашел мертвого крота и пришел в болезненное возбуждение. Он спрашивал о смерти, а ночью у него были судороги. Еще два месяца спустя у него был третий припадок, во время которого он случайно раздавил в руке бабочку. В случае Сэма психический стимул, идея смерти, спровоцировала проявление скрытой готовности к эпилептическим припадкам. Был сделан вывод, что «на самом деле ведущий патогенный психический стимул» – страх мальчика, что его мама может умереть, потому что за несколько дней до смерти бабушки он бросил в маму чем-то и ушиб ее. Из этого сокращенного описания истории Сэма мы можем предположить также, что Сэм боялся и собственной смерти, – возможно, как воздаяния, – и болезненно идентифицировался с маленькими мертвыми животными, вследствие чего их смерть оказывалась сильнейшим стимулом его страха за себя.

Когда мама Джейн обнаружила, что неспособна разрешить трудности ребенка, она разделила ее страдание. Обратившись к руководствам по детскому развитию в поисках помощи в решении проблемы, она ее не нашла. Согласно этим книгам, младенцы инстинктивно боятся громкого шума и быть уроненными, и на этом по условно-рефлекторному механизму строятся другие страхи. Стандартный американский учебник [267] , цитирующий исследования Гезелла и других, рассказывает, что шестилетние дети обнаруживают страхи перед сверхъестественным – например, призраками и ведьмами, – и перед природными элементами, такими как гром, дождь, ветер и огонь; некоторые еще боятся, что мама умрет, или опоздать в школу. К семи годам дети «проявляют более глубокие и тревожащие страхи, – войны, шпионов, грабителей; кого-то, прячущегося под кроватью». Родителям, – утверждают авторы, – часто бывает трудно отвечать на вопросы о смерти, и «их колебания порой подтверждают для детей, что в связи со смертью есть чего бояться… Болеющие часто дети иногда чувствуют тревогу родителей за их жизнь и в результате испытывают давящий смутный дискомфорт, не испытываемый здоровыми детьми» (курсив мой). Подобные утверждения отнюдь не помогают родителям таких детей, как Джейн, Теодор или Рут, а, скорее, усиливают их боль и растерянность. На самом деле авторы исходят из исследований, в которых, с одной стороны, несомненно были использованы продвинутые методы подбора испытуемых и методология, считавшаяся здравой; но с другой, наблюдения в них были окрашены культурной предубежденностью, и выводы из них извлекались ненаучным образом. Как делается заключение, что страх семилетнего ребенка по поводу человека, прячущегося под кроватью, является «более глубоким и тревожащим», чем страх смерти матери у шестилетнего? Непоследовательность изложения и явная нечувствительность к феномену страха смерти у человека – который, как показывают антропология и история, является одним из самых мощных и распространенных человеческих мотивов, – может быть объяснена лишь конвенциальным (то есть культурно обусловленным) вытеснением страха самими авторами учебника и исследователями, на чьи работы они ссылаются.

Если родитель обращался за помощью к психоаналитику или психиатру, он тоже едва ли ее находил, хотя и в медицине, и в академической психологии уже начинался поворот. Д-р К. У. Валь [268] писал двенадцать лет назад:

На одном из этапов развития фрейдистской теории Рут Мэк Брунсвик (Ruth Mack Brunswick) выдвинула идею, принятую Фрейдом, – что маленькая девочка, желая сексуального акта с отцом, невротически реагирует, когда мать делает ей клизму. По крайней мере в одном случае невроз девочки, включавший тревогу о смерти, был интерпретирован в этом духе:

Мне кажется возможным, что клизмы не имели никакого отношения к этиологии невроза и душевного страдания; фобия собак была вызвана страхом возмездия за агрессивные желания по отношению к родителю или сиблингу, в фантазии представленных в образах животных, амнезия на числа – ассоциацией смерти с возрастом, а расстроенное состояние – в связи с Днем Поминовения Усопших – ассоциацией с неизбежностью ее собственной смерти.

Подобно обнаженности пресловутого короля, страх смерти до недавних времен, хоть и очевидный для неискушенного наблюдателя, оставался совершенно незаметным для психологов и психоаналитиков, – за выдающимся исключением в старшем поколении профессоров Дж. К. Флугеля и Гарднера Марфи (Gardner Murphy). Концепция смерти и тревога по поводу смерти у ребенка постоянно описывалась в терминах ничего кроме. Ранк считал «одной из величайших заслуг Фрейда то, что он привлек наше внимание к негативной идее смерти у детей». Часто цитировалось утверждение самого Фрейда о том, что для ребенка смерть значит немногим больше, чем уход или исчезновение. Один американский психолог заявил, что для ребенка смерть означает просто госпитализацию! Мы с определенностью обнаружили, что на ранних стадиях освоения языка и понятий представления детей о смерти весьма ограниченны; обобщения ошибочны, поскольку эти ограниченные представления слишком разнородны по содержанию. Но нет оснований считать, что неадекватность представлений обеспечивает их эмоциональную стерильность. Предполагаемый уход матери может причинить ребенку страдание и повергнуть его в отчаяние не менее острое, чем какая угодно утрата – взрослого. И если исследования Боулби, Шпица, Лидделла и их последователей хоть что-то значат, то они приводят к мысли, что ожидание надвигающегося события, сопряженного с таким страданием, должно вызывать у ребенка тревогу. То, что она в некоторой степени вытесняется, – в детстве, очевидно, типично и нормально. Осознание неизбежности собственной смерти может расстроить так же или еще глубже, чем разлука. Преходящее отрицание реальности может играть позитивную роль, облегчая тревогу и потому позволяя принятие в дальнейшем. Кроме того, как мы наблюдали в случае Стивена, какие-то из наиболее ценных интересов и достижений человека могут происходить из стремления избежать смертности.

Отрицание личной смертности – лишь один из нескольких механизмов, с помощью которых ребенок постепенно становится способен эмоционально и интеллектуально ассимилировать реалии физического и социального окружения. Другой используемый и ребенком и взрослым механизм связан с вытесненными желаниями: ненавидимый объект становится любимым; если его и не ищут, с ним играют, его соблазняют. Такая позиция у ребенка была блестяще художественно описана Моранте [270] . Одинокий мальчик, чья мать умерла при его рождения, создает собственный Кодекс Абсолютный Правды, «однако ни в одном из законов кодекса не упоминалось то, что я больше всего ненавидел: смерть… В своем естественном счастливом состоянии я гнал от себя все мысли о смерти… Но в то же время, чем больше я ненавидел смерть, тем с большим восторгом и наслаждением я вновь и вновь доказывал себе свою бесшабашную отвагу: никакая игра не была достаточно увлекательной, если в ней не было очарования риска».

Возраст, характеризуемый Фрейдом как возраст латентной сексуальности, – это период дерзаний и принятия вызовов: засунуть руку в огонь, взобраться на дерево или на скалу, пройти по стене, лечь под поезд, последним перебежать улицу. В 1958 г. появилось исследование, авторы которого писали о тенденции искать опасность или играть с нею, как о психологической загадке, – поведении, не согласующимся с доминирующими теориями гомеостаза или подкрепления [271] . Однако оно вполне согласуется с теориями развития, основанными на потребности человека в перцептивной стимуляции, базирующимися на исследованиях, проведенных в университете МакГилла (McGill University). Речь идет о том, что организм ищет не восстановления оптимального статического состояния, а различных достаточных уровней стимуляции. Вызывающее поведение, характерное для предподросткового периода, укладывается в картину, где также присутствует насмешка над смертью, описанная Опай, и бравада, которой Джойс Кэрри в детстве вооружался для встречи с привидениями.

[ПИ 52] Деревенские избегали мельницы после захода солнца, и хотя мы с Гарри решительно отвергали существование привидений, мы бы не пошли ночью через [мельничные] дворы… в моем воображении возникали серые бесформенные тени, подобные маленьким обрывкам облаков, кучками проплывающие от окна к окну [разрушенной мельницы] и неподвижно взирающие на нас из своих не-лиц, с глазами, как у летучих мышей. У них не было лиц, – столь тверда была моя решимость не верить в привидения. У них были глаза, потому что, несмотря на свою решимость, я чувствовал, что за мной наблюдают… Несмотря на все эти ужасы и хотя к мельничному пруду был прямой проход через здания, мы почти всегда выбирали путь по дворам. Отчасти это была бравада, потому что нам было стыдно проявлять страх, отчасти нас привлекало само предприятие… Мы не верили в привидения, но боялись их; я-то ребенком боялся еще и темноты. Также меня нервировала высота. Поэтому каждый темный подвал, каждый дом с привидениями, каждое высокое строение или мачта, казалось, бросали мне вызов. И я стыдился не принять его [272] .