Озимандия
Шрифт:
Сколько после этого прошло времени, она не знала, но когда очнулась, было уже темно. Тучи заволокли небо, и звезд видно не было. Снова, как и прошлой ночью дул ветер и было очень холодно. Её передернуло, она села и обхватила себя руками, чтобы согреться. И только потом сообразила, что мешавшее ей мертвое тело, куда-то исчезло. Она оглянулась по сторонам в надежде увидеть его рядом, но его рядом не было. Тело мертвого художника и в самом деле куда-то исчезло. «Странно, — подумала она. — Он, что решил меня не трогать?» Постепенно в памяти всплыли все последние события и даже черный, лохматый зверь. Она поискала и его глазами, но тоже безрезультатно. Тогда она поднялась и медленно побрела к дому. Страха не было, было одно желание поскорее со всем этим покончить. Покончить раз и навсегда. И что б одним махом. И больше, чтобы не мучиться, не видеть ничего, не слышать и не чувствовать. Она устала, ей сейчас и в самом деле было очень-очень много лет, больше, чем можно даже себе представить…
Старуха добралась до дома и прошла внутрь. Здесь было тихо, даже ветер не шумел в окнах. На полу что-то блеснуло, и она заметила скальпель, неизвестно как сюда попавший. Она нагнулась и подняла его. Отлично, теперь она была вооружена. Во всяком случае, теперь она могла сама лишить себя жизни и не дожидаться, пока за неё это сделают другие. Подняв находку, она застыла на месте и прислушалась. Зал был пуст, и не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять это. Успокоившись, она направилась прямо к картинной галерее, прямо к тому месту, где висел её портрет. С ним ничего не случилось. Она встала напротив и принялась внимательно его рассматривать. Портрет и действительно был очень хорош. «Надо же, — вздохнула она, — как все быстро закончилось. За каких — то семь дней вся жизнь пролетела». Она подошла к своему портрету и вдруг несколько раз вдоль и поперек полоснула по нему лезвием. Полоснула без всякого сожаления. И тут же резкая боль отдалась во всем её теле. Старухе вдруг показалось, что она перепутала и полосонула себя вместо холста. Однако, не увидев на себе порезов, обезумевший от горя человек, недолго думая, повторил попытку. Теперь уже скальпель прошелся прямо по горлу висевшей на стене красавицы, навсегда отделив её чудненькую головку от тела. Резкая боль в горле! Скальпель прошелся и по её горлу. Выронив нож, она схватилась за него руками и обессилено опустилась на пол. Потребовалось минут десять, чтобы боль затихла, и она смогла подумать, что же ей делать дальше. «Ах, так, — разозлилась она, — что ж, посмотрим!» И она, довольно легко поднявшись на ноги, откуда только прыть взялась, быстро, всего несколькими движениями вырезала холст из рамы. Больно не было. Скальпель ведь не касался самого портрета, только холста по периметру рамы. «Где-то здесь должны быть мои джинсы, — вспомнила она, — а в них, зажигалка, если этот придурок их не убрал?» Придурок их не убрал, они валялись там, где она их с себя и стащила прошлой ночью. И вот уже заветная штучка была у неё в руке, а огонек нежно лизал уголок картины, которая сразу и занялась. Сухой холст, свежие краски, почему бы и не вспыхнуть. Безумная подождала еще немного пока холст разгорится и бросила его на пол. «Вот и все, — вздохнула она обреченно, чувствуя, как жгучее пламя начинает лизать её собственное тело. — Осталось совсем немножко, сгореть и исчезнуть из этого ада».
Не в силах терпеть жгучей боли старуха повалилась на пол и стала по нему кататься и извиваться, словно гусеница, в которую ткнули горящей спичкой. Сначала она терпела, до крови закусив свои губы, но костер разгорался все сильнее и сильнее, и вот настал тот момент, когда больше терпеть уже не было сил. Дикий, нечеловеческий крик вырвался на свободу и отправился протяжным эхом гулять по залу. А вместе с ним боль и все то, что свалились на её голову в эти последние несколько дней и теперь сидело в ней, как рак в теле покойника, пожирая её и не оставляя ей ни малейшего шанса на спасение, кроме, как только через костер.
Который, расправившись с картиной окончательно, вспыхнул в последний раз и стал затухать. Еще немного и темнота снова завладела всем домом. Прошло какое-то время, показалась луна, и зал снова засиял сатанинским светом, осветив в центре всего этого падшего великолепия величественную женскую фигуру в белом. Чья-то легкая тень скользнула по полу, перешла на стену с висящими на ней картинами, прошлась по бледному лицу графини и, добравшись до разбитого окна, выпорхнула на улицу.
В распахнутые двери зверь видел еще, как по залу в дьявольском хороводе сразу же после этого, оставив на время свои картины-домики, закружили в своих воздушных, словно сотканных из неба платьях, очаровательные белые фрейлины, окружив стоящую в центре их хоровода первую из них — их Королеву, которая тоже увидела зверя и смело двинулась к нему на встречу. Фрейлины проводили её до дверей, но на улицу выходить не стали, остались там, в темноте зала, с любопытством продолжая наблюдать за происходящим как бы со стороны.
Королева же тем временем уже приблизилась к скалившемуся волку и осторожно положила ему руку на морду. Тот предупреждающе зарычал, но головы не убрал. Тогда она, подобрав подол своего изумрудного платья, опустилась перед ним на колени и заглянула в его черные, дьявольские глаза. Что она там увидела кроме черноты и звериного блеска, не известно, но только это исчадие ада, этот монстр, этот зверь вдруг завилял своим лохматым хвостом и, ни с того ни с сего, лизнул её прямо в нос своим шершавым, слюнявым языком. Раз, потом, осмелев, еще раз и еще…
— Боже мой, собака, — женщина нежно обхватила его за шею руками и устало прижалась лицом прямо к его грязной лохматой морде, — что ты здесь делаешь? Столько лет, собака, боже мой… Где же тебя столько лет носило? Разве ты не знал, зверюга, что мне без тебя было очень и очень плохо, как ты вообще посмел оставить меня на растерзание всем этим скотам?
Слезы текли по её щекам, но она их не замечала. Она все шептала ему что-то на ухо и шептала, а слезы все текли и текли. Зверь дергал ухом и молча сносил все ее упреки. И чего расстраиваться, наверное, недоумевал он, ведь он же теперь рядом с ней, и ей больше нечего бояться. Недоумевал, не понимал, да и не мог понять этот пес, давно уже превратившийся в хищного волка и утративший веру во все то человеческое, что когда-то, очень давно его окружало, что это, может быть, были первые слезы радости той девчонки, с которой его разлучили еще в детстве и за все то время, которое он без неё скитался во вселенной…
ЭПИЗОД ПОСЛЕДНИЙ
По материалам столичной прессы: «…Это произошло в воскресенье на перегоне между станциями «Павелецкая» и «Добрынинская». Машинист на полном ходу выпал из кабины.
Труп с проломленной головой 48-летнего машиниста столичного метро нашли посреди пути в пятидесяти метрах от станции «Павелецкая». Поезд же самостоятельно проследовал дальше до станции «Добрынинская», где в 15.56 благополучно и остановился. Пассажиров спасла только система безопасности метрополитена, остановившая поезд самостоятельно…»
Сработала система безопасности. А что, могла и не сработать? Взбредет же в голову! Тень незаметно скользнула по застывшим глазам несчастного и исчезла в глубине тоннеля. Никто из присутствующих здесь людей этого даже не заметил. А если кто и заметил, то все равно не придал этому значения. Ну — скользнула, ну — исчезла, мало ли их, теней этих, под землей бродит…
Еще на месте трагедии нашли вырванный из книги грязный и мятый листок с каким-то стихотворением. Скомканный, он валялся немного в стороне, и его тоже к делу не пришили, правильно решив, что оно, это стихотворение, к делу совсем не относится. И действительно, какое оно ко всему этому могло иметь отношение? Никакого…
Рассказывал мне странник, что в пустыне,
В песках, две каменных ноги стоят,
Без туловища с давних пор поныне,
У ног — разбитый лик, чей властный взгляд,
Исполнен столь насмешливой гордыни.
Что можно восхитится мастерством,
Которое в таких сердцах читало,
Запечатлев живое в не живом,
И письмена взывают с пьедестала:
«Я— Озимандия, Я — царь царей,
Моей державе в мире места мало.
Все рушится. Нет ничего быстрей,
Песков, которым словно не пристало,
Вокруг развалин медлить в беге дней».
Перси Биши Шелли 1817 г
ЭПИЛОГ
ЭПИЛОГ
— Вот на этой грустной ноте я и хочу закончить эту печальную историю, — экскурсовод, немолодая уже дама, отвернулась от портрета надменной аристократки и посмотрела на свою немногочисленную аудиторию. — Граф не пережил трагедии вскоре после трагической гибели единственной дочери скончался. Художника же, написавшего эту великолепную картину так и не нашли. Поговаривали, что это именно он её и убил, но сие так же осталось бездоказательным.
Экскурсовод закончила свой рассказ и пригласила слушателей пройти дальше в следующий зал.