Озимандия
Шрифт:
Светало. Серый туман смазывал изображение, но обгоревший вагон был узнаваем, да и она тоже, с трудом… Анимация — ежик в тумане, помните? Оказавшись на земле, Лика, запахнув потеплее на себе темно-синюю куртку и, обхватив себя руками, стала медленно карабкаться вверх по склону к виднеющемуся на верху бетонному забору. Пару раз ноги её соскальзывала вниз, и она оказывалась на коленях, а один раз, и вообще, упала на спину и съехала пару метров вниз, но тут же поднималась, только, как-то заторможено и, причем, совсем без помощи рук и снова продолжила карабкаться вверх. Вагон тем временем тронулся дальше. В его сторону она даже не посмотрела…
Экраны стали гаснуть, снова один за одним, только в обратной последовательности: последний, предпоследний и так до самого конца, начала, то есть… Наконец, погас и последний, но тут же включился снова. Здесь Лика снова была в своем платье от Рванья и пялилась на себя в зеркало, вернее в то, что когда-то так называлось. Смотреть продолжения спектакля Лорман не стал. Культурная программа закончилась, пора было подумать о том, как отсюда выбираться. Хватит и того, что он не помнил, как здесь оказался, перед этими телевизорами и сколько прошло времени после его падения в яму, чтобы и дальше еще танцевать под неизвестно чью дудку. Стул, на котором он сидел, теперь тоже ему был не нужен, он то и полетел в светящееся «окошко»… Телевизор взбрыкнул и заглох, погас, выключился, то есть. Выключился и задымился… Потом задымился второй, третий, четвертый… Появились первые желто-синенькие огоньки, сразу же почувствовавшие себя здесь хозяевами, в этом изобилии пластмассы, с любовью и нежностью принявшиеся облизывать все что в этих телевизорах могло гореть и что, пока еще не могло… Маленькие такие, жадненькие и гаденькие язычочки, ничем не брезгавшие, даже друг другом, поглощаемые один другим и тут же увеличивающиеся в размерах за счет пожираемых собратьев. Телевизоры стали один за другим вспыхивать и плавиться, стекая на пол. Для кого-то представление только что закончилось, а для кого-то — только начиналось! Скоро должны были начать рваться кинескопы, а выхода из этой комнаты, как догадался Лорман, уже не было, для него не было… Вернее был, но один… на тот свет!
Парень бросился к двери, но та, кроме того, что была железной, так еще оказалась и закрытой. Он сразу понял, что голыми руками её не возьмешь, но и с нахрапа тоже, требовалась длительная осада… Но маленькая комната довольно быстро заполнялась едким дымом, дышать с каждой минутой становилось все труднее и труднее, точнее, дышать становилось уже совсем невозможно и поэтому об осаде двери или подкопе не могло быть и речи… Лорман в сердцах дернул за ручку, у него еще было настроение на шутки, ну, и…еще совсем немножко для этого времени!
— Вот и все, — Лорман закашлялся, обращаясь неизвестно к кому, скорее всего к тому, кто его сейчас снимал. А то, что его снимали, он и не сомневался. Иначе, зачем все было нужно. Проще было прикончить его еще в самом начале. Кино заканчивалось, последняя сцена подошла к своему финалу. «А все-таки ты урод, парень, — Лорман снова закашлялся, только уже сильнее, оперся спиной на дверь и стал съезжать вниз. Прогремел взрыв, это не выдержал температуры один из кинескопов. Стеклянные осколки зазвенели по стенам, один больно впился ему в щеку, ерунда какая, второй вырвал из руки кусок мяса. — Все-таки ты парень, урод, — Лорман снова закашлялся и засмеялся одновременно. — Значит кино, говоришь, любишь? Ну-ну, будет тебе сейчас кино!» Парень залез в накладной карман своих армейских брюк и нащупал там здоровой рукой округлое тело гранаты. Оружия с ним не было, потерялось где то, а вот граната осталась. А может её специально ему оставили, что бы конец был поинтереснее и поэффектнее, а может и нет, кто его знает? Лорману на это было уже совсем наплевать, как и на себя, впрочем, тоже. У каждого человека свой предел прочности, у него он закончился. Сколько раз можно умирать? Это и надоесть, в конце концов, может… Да и устал он, и дым еще этот, глаза забивающий и глотку. Лику вот только жалко было, но радовало то, что она была жива, а это главное. Раз до сих пор смогла уцелеть, значит и дальше сможет. «Вредина такая, — Лорман слегка, краем губ, улыбнулся и снова закашлялся, — и чего только я в ней нашел? Ни сиськи, ни письки и попка с кулачек, а платье? Где она его только надыбала? — Лорман сглотнул. — Ты выберешься, слышишь? Ты обязательно должна выбраться, иначе… Иначе зачем все это?» Он вдруг вспомнил, как они познакомились. Тогда она, мельком взглянув на него, даже разговаривать с ним не стала, промурлыкала номер своего телефона и упорхнула, тогда она даже имени ему своего не сказала, телефон только, тогда… Лорман вытер пот со лба и снова улыбнулся. «Если бы повторить все с начала, — представил он, — подошел бы ты к ней снова? Не знаю, наверное… — парень вздохнул. — Конечно, подошел бы…Десять раз, двадцать раз, тридцать раз подошел бы… Вот захотела бы она мне дать свой телефон? Вопрос, конечно… А все же мне повезло, — прохрипел он в пустоту. — Слышь, фокусник, к тебе обращаюсь? Я за эти несколько суток пережил столько, что некоторым и жизни не хватит, чтобы весь тот кайф схватить, что я здесь поймал, понял? Но самое главное то ведь даже и не в этом. Самое главное ведь, что все это я пережил вместе с ней… Понял? Куда тебе, — Лорман закрыл глаза и попытался представить себе её лицо. — Ты ведь урод и неудачник… И чего ты добивался, и чего ты добился, не понял я? Дурак ты, паря, и шутки у тебя дурацкие…» Стало очень жарко, духовка постепенно раскалялась. Воздуха же, вообще, почти не осталось… «Мам, прости меня, я не специально, — мысли его стали прыгать и путаться. — Так получилось…Лик, ты тоже меня про… Ты только не сдавайся, а я тебе хоть немного… Скажи, да… Для меня это очень… С работы выгонят… В кино так и не сходили… Зато сам снялся, жаль не заплатят… Кто не заплатит? — он вдруг усмехнулся абсурдности такой мысли. — Совсем крыша поехала, ведь никого же не осталось, Боже мой, мы же с ней всех пережили… Дурдом на колесиках…И почему я не уехал в какой-нибудь другой го…»Когда от дыма голова уже совсем перестала соображать, он достал из кармана лимонку, выдернул за кольцо чеку и подложил её под эту самую железную дверь. «Раз, два, три, четыре, пять, — вспомнил он детскую считалочку. — Вышел зайчик погулять…»
День 5, эпизод 8
Эпизод VIII
Лика тем временем все еще продолжала изучать себя в зеркало. Отражение было знакомым, но не настолько, что бы въехать в него с первого раза, не такое, чтобы с ним можно было породниться. Она …и не она, лицо вроде знакомо, Лика провела пальцами по щеке, а вот все остальное? «Фрау ряженная. А вот глаза… Да, — вздохнула она, — глаза уже не те, взгляд изменился, — поняла она. — Совсем не мой взгляд, холодный какой-то и серьезный… И, вообще, это не я… Неужели я так повзрослела, не прошло и полгода!»
Вечер продолжался… Оркестр заскрипел смычками следующую мелодию, кажется, это был «Лебедь» из сюиты «Карнавал животных» Сен-Санса. Бывший профессор в заношенном до дыр фраке снова самозабвенно ударил в тарелки, «животные», разобравшись по парам, снова в танце поплыли по залу… Лика снова взглянула в зеркало на свое отражение. Где-то она уже видела это платье, где? Она сморщила лоб, пытаясь припомнить, и даже потерла пальчиками виски, чтобы сосредоточиться, но тщетно… Картинка стерлась из памяти. Это белое лицо, этот ледяной взгляд… Когда-то все это она уже видела. «Только вот где и когда?», — пыталась она вспомнить, и ничего у неё не получалось. Тогда она оторвалась от своего отражения и медленно и сосредоточилась на зале. Зал тоже показался ей знакомым: эти золотые подсвечники, эта вычурная люстра катастрофических размеров, тоже из золота… Постепенно появился эффект присутствия в месте, которое она уже когда то посещала. В это не верилось, но и зал постепенно тоже становился узнаваемым, как и её это новое карнавальное платье. Лика похолодела: «Платье…» Ключик к памяти был найден, она вспомнила, она вдруг ВСЕ вспомнила!
Когда-то она уже мечтательно, прикрыв глаза и, склонив чуть набок свою прелестную головку, по нему кружилась. Оркестр тогда играл вальс, а вокруг также кружились красивые молодые пары: военные в белых мундирах с золотыми эполетами, господа в черных фраках и дамы в воздушных, играющих блесками разноцветных платьях с нарумяненными щечками и в длинных, по самый локоть беленьких перчатках… Все здесь звенело, кружилось, сверкало! И она тоже кружилась вместе со всеми, точно в таком же белоснежном платье, только еще лучше и красивее! И, вообще, не только платье, а она сама была здесь самой лучшей и самой красивой! Потому что… Потому, что это был её бал, бал в её честь, первый и, может быть, последний бал в её жизни, и она была на этом балу Королевой!!! Вальс и музыка… Вой метели и потрескивание дров в камине…
И вот все повторялось сначала, только летом: военные в белых мундирах с эполетами и красными воротниками, дамы в своих платьях, оркестр… Только добавился еще запах сырости и более полное ощущение реальности происходящего и платье на ней было сейчас другое, не то белоснежное и легкое, что во сне, а изумрудное и тяжелое, что на портрете. Лика незаметно себя ущипнула, не сниться ли?
— Все, правда, — от глаз распорядителя ничто не могло укрыться в этом зале, — можете не щипать… Бал настоящий и вы тоже…настоящая!
— Сомневаюсь, — Лика даже не посмотрела в его сторону. Её взгляд был полностью теперь прикован к своему портрету. Что-то ей теперь в этом портрете не нравилось, что? Лика снова критически прошлась по своему отражению. «Вот оно, — сообразила, наконец, она. — Прохаживающиеся за моей спиной пары (танцевать к тому времени они уже закончили) совсем не отражаются в этом зеркале, там только я и черная пустота за мной…»
— Зря…
— А вы, — Лика, наконец, оторвалась от зеркала и посмотрела на карлика, — вы, настоящий?!
— Удивляетесь, что людей нет в зеркале? — этот карлик потрясающим образом мог пропускать мимо ушей ненужные ему вопросы.
Лика не ответила, она ждала ответа, но карлик, как бы про него уже и забыл, продолжая гнуть свою линию:
— А вы повнимательней присмотритесь к отражению, может, и еще чего заметите? — он улыбнулся, показав свои съеденные, но еще крепкие желтые зубы.
«Колье», — поняла она и машинально дотронулась до своей голой шеи. Там оно было, здесь — его не было!
— Вот именно, — распорядитель продолжал улыбаться. — Это не зеркало, милочка…
— Портрет! — Лика почувствовала, что её ноги перестают её слушаться. «Это же портрет…графини! Но это и мой портрет тоже! — испугалась она и вытаращилась на картину. — Этого не может быть! Неужели сон и в самом деле становится явью? — успела она еще подумать перед тем, как полностью отключиться. — Только там её…меня, кажется, еще утопили и похоронили…»
Дневная жара сменилась ночным холодом, снова пошел снег, запорошив все кругом, оставив не тронутым только черную гладь графского пруда, да отражающиеся в нем звезды…Сколько лет прошло, эпохи сменились, цивилизации развалились, а здесь все осталось по-старому, разве что только дворового люду не стало, так эти, вообще, пропали, и не только отсюда. Бранные остатки человечества, может, еще и прятались где по подвалам, но их осталось уже так мало, а может и совсем не осталось, как и того съеденного зверем чудака из кинотеатра, что из-за этого и расстраиваться было не надо, стоило не следовало… Пятая цивилизация закончила свое существование! Надо не было? Наоборот? Это вы уж у себя спросите, кому это не было надо или куда вы сами не смотрели, потому и не видели? Не понятно? А вы посмотрите по сторонам, высуньтесь из своих раковин и «мерседесов», продерите глаза… Посмотрите и подумайте, пока еще есть время, пока там ветер еще между развалин и пустых домов мусор не гоняет и прошлогодние листья как на кладбище! Может все еще и сложится! Все, может быть, еще и получится, во всяком случае, может, хоть, не развалится! Всего то надо, что немного подумать, как хорошим людям, да и не только, жить дальше и что делать такого, чтобы и детям, и их внукам, и правнукам, еще этой жизни хватило… Всего то надо, что высунуться, посмотреть по сторонам, немного подумать и решить: «Как нам всем жить дальше, что бы всего этого не случилось?»