Озимандия
Шрифт:
Выбитые стекла, облезлые стены, заколоченные двери и горбатая, местами уже содранная крыша одноэтажного строения, — это все сверху. И полная всему этому противоположность — снизу… Отражающаяся в лунном свете пруда сияющая красота как будто только что воздвигнутого дворца, воздвигнутого, правда, только вверх ногами… Что это, извращенное, перевернутое отражение действительности или печальная сказка в лунную ночь? Наверное…и то и другое, какая разница, если все равно этого никто и никогда не видел и вряд ли когда уже и увидит.
Волк обогнул пруд и приблизился к дому. Черные глазницы окон его не пугали и убогий вид здания тоже. По сравнению с другими сохранившимися еще строениями в городе, этот дом был даже еще ничего, хотя и деревянный, а может, потому и был еще ничего, что деревянный и построенный был руками и на совесть, что даже благодарные потомки не смогли его разрушить. Все может быть, архитектурные достоинства строения зверя не интересовали. Его интересовало другое, причем, интересовало и пугало одновременно. Ему не давало покоя то, что творилось внутри этого полуразвалившегося великолепия, что там такое внутри этого большого сарая происходило? А что до внешнего вида этого бывшего дворца, так дерево, из которого он был построен, оно ведь и в лесу было деревом, и какое до всего этого зверю было дело. Волк остановился и повел носом, там кто-то был и не один, причем… Осторожно приблизившись чуть ближе, он застыл, и снова принюхался. Запах одного из присутствующих в доме был ему знаком. Он еще раз повел носом, пытаясь вспомнить его получше, пока, наконец, и не вспомнил… Это был запах того самого серого существа с шестого этажа, которое его чуть не убило стеклянным осколком, якобы случайно выпавшим из окна. Второй же запах принадлежал живому человеку. Еще здесь присутствовал запах сырости и страха, но последний исходил уже от него самого.
Все вдруг исчезло и Лика, вообще, не сразу сообразила, что случилось и куда все подевались. Только, что горели свечи и звучала музыка, за спиной кружились танцующие пары и чинно прохаживались под ручку со своими старыми пнями не менее старые вешалки. Совсем недавно еще ей действовал на нервы этот занудный карлик с грязными ушами и убивал своей реальностью, висевший на стене портрет утопленницы и вот, на тебе, ничего этого вдруг не стало. Какая-то секунда и все провалилось в тартарары, включая…и её саму!
В одну секунду стало темно, тихо и холодно. Лика поежилась. Она с изумлением вдруг поняла, что не стоит, а сидит в каком-то мягком кресле, стоящем в самом дальнем углу большого зала. В темноте, она даже не сразу сообразила, что находиться все там же, где и была, так здесь все изменилось. Почти все окна были без стекол, из рам торчали только осколки. Некогда закрытые двустворчатые двери сейчас были открыты и представляли собой жалкое и скрипучее зрелище, гоняемые туда-сюда налетающими порывами ветра. В зале было темно, но не очень. Через окна сюда заглядывали звезды, и проникал дьявольский лунный свет, совсем чуть-чуть и по-своему оживляющий это мрачное место, делая его при этом еще страшнее и мрачнее, разукрасив своими серыми бликами многочисленные, висящие на стенах бледные портреты бывших его обитателей и владельцев.
Его она заметила не сразу, хотя он стоял рядом, но только чуть левее, загораживая собой одно из крайних окон, черный силуэт, закрывающий звезды. Ни фигуры, ни лица, ни рук, только острый конец капюшона на фоне черного неба, только длинная, спадающая до пола средневековая монашеская ряса, только…
Она даже не увидела его, она его почувствовала. Почувствовала на себе его взгляд, колючий и холодный, похолодела от страха и лишь потом только увидела и его самого, стоявшего в стороне и спокойно дожидающегося, пока она соизволит его заметить.
— Кто вы? — прошептала Лика, и её ногти впились в подлокотнике кресла. Хотела спросить и еще что-то, но язык перестал её слушаться, превратившись в неуправляемый кусок мяса, неизвестно зачем, застрявший между зубами и горлом несчастной.
Он не ответил, не соизволил ответить, только подошел ближе и стал, но только уже с другой стороны кресла. Теперь лунный свет падал ему на лицо, но лица все равно не было видно, только нос и подбородок. Все остальное закрывал большой монашеский капюшон, тень от которого скрывала и его глаза, внимательно следящие за нею.
— Кто вы? — переспросила Лика, еле ворочая занемевшей конечностью.
Вместо ответа монах, как она успела про себя его окрестить, подошел ближе и что-то ей протянул, красиво блеснувшее в лунном свете.
— Что? — Лика не спешила брать подарок.
— Одень, — приказал он.
— Зачем? — напряглась она. — Мне это не надо…
— Одень, я сказал, — голос его был тих, но настойчив и Лика сразу поняла, она была умненькая девочка, что в этом вопросе с ним лучше не спорить. Все равно будет так, как он сказал и не иначе. Она испуганно протянула руку и взяла ненужный подарок.
— Вот так-то лучше, — одобрительно кивнул он. — Я знал, что ты хорошая девочка…
— Кто вы? — Лику заклинило. Дрожь била все её тело и от его вкрадчивого голоса теплее не становилось, только еще хуже…
— Я? — Лика заметила, как его нижнюю часть лица, верхнюю она не видела, исказила, перекосила дьявольская ухмылка. — Я именно тот, которого вы только что помянули всуе…
— Вы читаете мысли?
— Это трудно? — он обошел её сзади, настолько близко, что Лика на себе почувствовала холод, исходивший от его тела, и помог застегнуть ей на шее замок украшения. — Отлично, — сказал он и подал ей руку, чтобы помочь подняться с кресла. — Прошу следовать за мной, графиня.
Лика чуть не потеряла сознание от его этого обращения и прикосновения его холодной руки. Лишь только нечеловеческим усилием воли она, заставила себя подчинится его властному голосу. На ватных ногах она последовала за ним. Они двинулись через весь зал к противоположной его стороне. Два мрачных силуэта в мрачном обаянии вселенной.
— Я уже умерла? — спросила она, когда они были уже на середине зала.
— Это имеет значение?
— Вообще то, да…для меня, — Лика потихоньку стала приходить в себя, появился даже какой-то интерес к происходящему.
— Считайте, что…да, — Лика не увидела, его лицо от неё теперь полностью скрывал черный капюшон.
— А если нет? — тут же задала она другой вопрос.
— Тогда нет, — незнакомец, кажется, улыбнулся. Если только нервный перекос его узких бесцветных губ можно было обозвать этим словом. — Как видите, — продолжил он, — у вас, графиня, есть выбор. Хотите, будьте мертвой, хотите — живой, мне без разницы…
— Я не графиня, — возразила она, — и никогда ею не была!
— Это вы так думаете, — он снова подвел её к большому зеркалу, только теперь оно уже так не блестело, как только что, когда здесь свечи горели, остановился и продолжил:
— Смотрите, вот ваше зеркальное отображение, — сказал он и надавил на его угол. Зеркало утонуло и повернулось своей тыльной стороной к говорившим. — А вот ваш портрет, только сделанный больше трех веков назад незадачливым художником, обвиненным в вашем убийстве, пойманном и казненном потом вашим отцом. Есть разница? Насколько мне известно, его еще обвинили и в краже колье, которое теперь красуется на вашей шейке.
Его ледяные пальцы при этих словах коснулись её шеи и прошлись по ней до самого подбородка, задержались на нем и затем нагло коснулись её губ. Лика, как завороженная, следила за его движениями, чувствовала на своих теплых губах холод его рук и с ужасом понимала, что сейчас она полностью в его власти и что вся её жизнь зависит теперь только от этих ледяных пальцев. Захотят пальчики и сомкнуться у неё на горлышке, хрусть и готово…