Озимандия
Шрифт:
— Минутку терпения, — продолжал уговаривать её тем временем хозяин. — Всего лишь одна минута терпения и вы, сударыня, сами увидите, что терпели не напрасно.
— Угу, — кивала она, совершенно его при этом не слушая. Лика искала родителей, но те словно сквозь землю провалились. «Ушли, что ли? — недоумевала она. — А как же я, бросили?» И музыка с каждой следующей мелодией становилась все мрачнее и мрачнее… Она и так-то здесь никогда веселой не была, а теперь и, вообще, превратилась в какой-то надрывный скрип смычков по нервам. «Да фиг с ней, с музыкой этой, Мумий Троль XVII века, переработанный и дополненный, Татушки с контрабасами…», — ругалась про себя Лика. Ей надо было выбраться отсюда, а её не пускали, вот что было главным, а музыка… Дернул же черт вляпаться, метро ей мало было.
— Восемнадцатый век, — хвастался тем временем Владимир Анатольевич висящим зеркалом. — Приобретено еще графом Шер…
— Что?
— Вы посмотритесь, — не унимался хозяин, — красота то какая! Сколько веков, а оно как новое. Говорят, что кто в него хоть раз посмотрится, тот в другое зеркало уже и смотреться не будет, не сможет, я хотел сказать.
— Да?
— Щучу, конечно… Да вы не стесняйтесь, смотритесь сколько влезет, это бесплатно, — спутник весело рассмеялся, сам больше всех довольный собственной остротой.
— А остальноё? — Лика бросила быстрый взгляд на шутника и тут же снова отвернулась к залу. С каждой следующей минутой ей все здесь происходящее нравилось все меньше и меньше, она сама не понимала почему, да еще и Машка куда-то пропала, подруга, называется. «Ну и что, поцапались, — сокрушалась она. — Что ж теперь, можно бросать меня, что ли? Мне что ж теперь, весь вечер с этим недомерком отрываться, я в третьем классе и то выше была…»
— Для вас — все бесплатно, — «недомерок» снова влез в её мысли со своими предложениями. — На этом балу вы Королева, а мы все ваши слуги…
— Какая щедрость! — съязвила Лика, но все же последовала его совету и взглянула в так разрекламированное чудо восемнадцатого века…
Лорман не верил своим глазам. Лика вертелась перед каким-то обшарпанным зеркалом, в которое и с десяти сантиметров то ничего не рассмотришь, да еще и в каком-то идиотском, давно потерявшем свой первоначальный, кажется зеленый цвет, платье, по всему снятого с какого манекена в историческом музее или, что еще хуже, вытащенного из корзины с тряпьем в одном из многочисленных столичных секондхендов. Так мало того, что она вырядилась в этот нафталин, так она еще и на голове черт знает, что устроила — парикмахерский дефолт и губки в бантик! Три косы, завязанные в узел на затылке, точнее — закрученные, и еще вдобавок с какими-то идиотскими по бокам висюльками… Полный свинец на подиуме! Отвали подруга, другими словами, сама схожу, сама тащусь, сама…радуюсь!
Вдруг изображение пропало, как будто пленка закончилась или штекер антенны из гнезда вытянули. Ш-ш-ш-ш… Снег запорошил экран. Посмотрел и хватит, называется, смотри дальше… Один за другим стали включаться другие телевизоры, стоящие рядом. Их здесь было много, вся стенка была уставлена ими: большие и маленькие, цветные и черно-белые, импортные и советские, русские и не русские, целые и не целые, старые и новые, шарпанные и обшарпанные, звездно-рубиновые и золотозвездные, японско-заспанные и рекордно-превосходные… В общем, всякие и в одном месте. Большое кино в одном, вырванном из действительности подвале, шоу свихнувшегося маразматика… Помните, как давным-давно, когда видак еще был роскошью, собирались толпой на всенощные просмотры у счастливого его обладателя и смотрели, смотрели, смотрели… Всякую дрянь, причем, без разбора смотрели и с таким еще гнусавым переводом, но с каким упоением… И ведь нравилось же, и еще как нравилось, душа пела и плоть стояла, перестраивались… Хватали все, что не попадя, все прелести свободного мира хватали, без разбора… Вот и радуйтесь теперь, жизнь прекрасна! Неоновая реклама, шикарные машины, красивые женщины и бриллиантовые сережки… Все рядом, все так реально, слюнки капают, но… Смотреть можно, потрогать — вряд ли, только видак и остается, как в самом начале! Да вот только себя то не обманешь, в сказку ведь больше не верится, выросли уже… Нужны мы им в их мире свободном, как же! Да и где он теперь, этот их сказочный, свободный мир?
Лицо Лормана исказила вымученная гримаса, его эти проблемы не касались, для него все эти проблемы были уже давно в прошлом, целых пять дней… Целых пять дней тот мир был уже не настоящим, всего пять дней… Лорман смотрел на светящиеся экраны телевизоров, но ничего там не видел. Ликина телезвезда закатилась, а остальное кино его не интересовало. В мыслях он снова был там, где над головой плескалось голубое небо, качая на своих волнах маленький светящийся кораблик с таким простым и теплым названием — солнце…
Только блаженство это длилось не долго. Подул ветер, налетели тучки, море заштормило. Кораблик закрыло одной такой тучкой, но он выкарабкался, другой… Две минуты и разрывающий черные тучи ветер превратил это плескающееся блаженство в клокочущее и грохочущее безумие. Кораблик пошел ко дну, солнышко улетело на небо…
Затем пошел дождь, и пошел снег. Только, что было лето, уже осень, вот так. После жаркого солнца ледяной ветер, после окрыляющего чувства радости не менее интересное чувство растерянности и непонимания происходящего… Не успел проснуться, а уже пора ложиться спать. Не успел родиться… Но так всегда бывает, жизнь полосатая: после радости горе, после зимы лето, после утра вечер, а после смерти — вечность…
Лорман почувствовал, что замерзает, и это его заставило действовать. Выбравшись из завалов, он оказался на улице, наконец-то…Мы ехали, ехали и, наконец, приехали, Махмуд поджигай! Лорман, спасаясь от пронизывающего ветра, обхватил свой торс руками и остолбенело уставился в…п у с т о т у. Вместо бурлящего, кишащего людьми города, вместо всего того привычного и любимого, что он всего пару дней здесь оставил, его встретило самое обычное пустое безмолвие, тундра на колесиках… Вместо сладкой газировки соленая моча в стакане… Ветер не считался, природа здесь и сейчас была не в счет. Глупая улыбка непонимания на его чумазом лице вряд ли могла отобразить всю ту гамму чувств, сверливших его изнутри, а веселенький блеск в глазах — всю глубину терзающей его больную голову мысли. «Что это? — спрашивал он себя и: — куда я попал?» Всё… Больше не одной мысли, что и куда? Может быть, еще и…зачем? Глупая улыбка на глупом лице! Смешно? Уснули дома, проснулись в городе…рядом с Лениным, а если вместо него? Посмотрел бы он тогда, какая бы у вас была осмысленная улыбка… Еще смеётесь? Тогда идите на улицу, там все ваши улыбки мигом ветром сдует. Сомневаетесь? Думаю, что вряд ли…
— Проснешься ты, наконец, или нет? — кричала Лика. — Боже мой, это ж надо так нажраться! Он же совсем невменяемый…
Лорман увидел себя в одном из светящихся экранов телевизоров, где он закрывал лицо руками от сыпавшихся на него ударов. Сам он лежал, растянувшись в темном вагоне метро, а девчонка стояла напротив… Лорман перевел взгляд на второй телевизор. Там они уже шли по тоннелю. Лорман светил фонариком, а Лика что-то себе напевала, нацепив на голову наушники от плеера… На третьем экране они поднимались на эскалаторе к выходу, это тогда, когда, они вдруг поверили, что, наконец-то, приехали. Только вот людей почему-то рядом с ними на эскалаторе не было. А вот Лика сидит у него на коленях, и они целуются, а вот пьют водку под потолком, а вот…
В каждом телевизоре маленькая история. Театр двух актеров, все с самого начала и до конца. День за днем, час за часом, минута за минутой — все пять суток кадр за кадром, с самого начала, с того самого момента, когда они той проклятой ночью только ступили на эти чертовы ступеньки эскалатора и заскользили вниз. Сегодня была премьера…
— Тебе не кажется странным, что здесь очень тихо. Послушай, — Лика закрыла глаза и прислушалась. Лорман снова вернулся к первому телевизору, там, где они сидели еще в вагоне и не понимали, куда попали? — Сюда не доноситься ни одного звука извне, полный вакуум, — продолжала тем временем она. — Так не бывает… Тебе это странным не кажется?
— Нет, — Лорман увидел себя. — Нагонишь тут страху… Скорее всего, это какой-то запасной путь, вот и все…
— Вот и все, — поддакнул он своему изображению. — Ты в этом уверен?
— Уверен, уверен, — улыбнулось изображение.
— Твои бы слова, да богу в уши… — Лика присела на корточки, оперлась на его протянутые руки и спрыгнула вниз.
Спрыгнула вниз, но только это было уже на улице (сюжет из другого телевизора). Здесь она выбиралась из кабины машиниста. Лорман напрягся, такого момента он в их совместной подземной жизни совсем не помнил. Да и одета она здесь была как-то не так, как обычно, в какой-то форменной куртке со специфическими погонами работника метрополитена, только что без фуражки… Сам же вагон стоял под парами на каком то открытом перегоне, чего по его теперешним понятием, вообще, не могло быть в принципе…