Озимандия
Шрифт:
— Я умер, — несчастный уставился на Королеву своими наполняющимися слезами глазами, — да? Эти твари все-таки меня догнали, да?
Королева молчала.
— А как же… — его вдруг поразила вся несуразность происходящего вокруг, — а как же там?.. Девка в психушке, Смирнова? Я же еще должен всем им помочь, а задание полковника, он же на меня рассчитывал, как же так?
— Лика?! — удивилась Королева, и это было её единственное восклицание, услышанное им за все время, что она находилась рядом.
— Да, Лика Смирнова, — он перестал расстегивать пуговицы на комбезе, — пропавшая позавчера в метро.
— Ты ей не поможешь.
— Ты не дашь? — пластмассовая пуговичка хрустнула в его пальцах на две половинки.
Королева не ответила. Пронзив его своим ледяным взглядом, она вытянула руку в его сторону, повернув ладонью вверх, и жестом приказала положить в неё осколки. Он положил, но лишь половину… Из упрямства, но на всем она и сама не стала настаивать, развернулась и медленно пошла прочь, уходя все дальше и дальше, постепенно растворяясь в белизне и теряясь из виду. Он с сожалением смотрел ей вслед, совершенно ясно понимая, что участь его решена и он больше этому холодному куску льда ничем не интересен. Пол сломанной пуговицы для коллекции — все, что ей от него было нужно. Альбиносы тоже отошли в сторону и перестали приставать со своим переодеванием, один за другим вслед за своей госпожой растворяясь в пространстве. Этим, правда, и пуговицы не досталось!
— Куда же вы, лебеди? — усмехнулся он и развел руки в стороны. — А как же я? Что будет со мной? Это же я, Малчиш Плохиш! Это же я подложил бомбу, черт бы вас всех здесь побрал вместе с вашей этой королевой. Куда же вы все сматываетесь? Верните меня на родину и чешите куда хотите! — И с этим криком он попытался остановить одного из них, но не вышло, рука прошла сквозь тело как сквозь воздух, а конский хвост проследовал дальше, и даже не обернулся…
Небо стало меркнуть, и на нем стали появляться звезды…много звезд. Черное небо и яркие звезды в считанные секунды окружили его со всех сторон. И он почувствовал, что проваливается и начинает куда то стремительно падать с ужасом понимая, что даже невесомость его уже не держит… «Ты ей не поможешь», — слышал он последние её слова и видел её глаза. И совсем они были у неё не ледяные и серые, а скорее печальные и голубые.
День 3, эпизод 8
Эпизод VIII
«…Что же такое жизнь?.. Мы рождаемся, но не помним своего рождения, а детство помним лишь отрывочно; мы живем и, живя, теряем ощущение жизни. Ибо что мы такое? Откуда мы и куда уходим? Должно ли считать рождение началом, а смерть — концом нашего существования? И что такое рождение и что такое смерть?» — Лорман оторвался от книги и посмотрел на лежащую, укутанную до самой головы какими то тряпками Лику. Глаза её были закрыты, а лоб покрыт мелкими капельками пота. Её знобило, и она никак не могла согреться. Дрожь била все её тело, а зубы выбивали мелкую чечетку. Лорман облазил все вагоны пока нашел, чем её укрыть, но ей все было мало. Съежившись и поджав к груди ноги, она, обхватив себя руками, пыталась судорожно согреться, но это у неё совсем не получалось. Не согревал даже разведенный костер, рядом с которым она лежала, и в который Лорман время от времени подбрасывал самые настоящие доски и деревянные остатки мебели, неизвестно где взятые, но довольно приличной кучей сваленные около огня. Желтые языки пламени лизали дерево, и оно уютно так потрескивало, совсем как у неё на даче в камине, когда они всей семьей, мать, отец и она собирались и грелись возле него долгими зимними вечерами.
Ее мама брала в руки старую, толстую книгу с полки, чаще классику, и начинала с выражением читать. Проходило всего каких-то несколько минут и её спокойный, чуть глуховатый голос уносил их в семнадцатый или восемнадцатый век. Где за окном в какой-нибудь старинной графской усадьбе, затерявшейся среди бескрайних заснеженных полей, точно так же могла завывать метель, а у потрескивающего камина в шикарном, усеянном драгоценными каменьями, платье, закутавшись в теплую шаль, греться молодая леди. Конечно же, похожая на неё, а может быть и она сама, только в той, совсем другой и незнакомой ей жизни…
— Продолжай, — попросила Лика, — не молчи.
Больше всего сейчас она боялась тишины, но больше этого она боялась сейчас заснуть и больше никогда уже не проснуться. А что это будет именно так, Лика уже и не сомневалась и лишь из последних сил пыталась этот момент отсрочить, но чувствовала, что с каждой следующей минутой справляется с этим все хуже и хуже.
Лорман приподнялся, поправил под её головой самодельную, скрученную из обивки сидений подушку, подложил в костер дров, подгреб к середине выпавшие из костра угли и продолжил: «Утонченные логические абстракции ведут к такому восприятию жизни, которое хотя и поражает поначалу, но является именно тем, что притуплено в нас привычностью и повторением. Оно как бы срывает с жизненной сцены разрисованную завесу…»
Лика заканчивала дорисовывать на кресте перекладину. Помада почти вся стерлась, и ей не хватало совсем немного, когда она почувствовала, как чьи-то сильные руки оторвали её от этого увлекательного занятия, и стенка с нарисованным на нем крестом стала стремительно удаляться. Языки пламени из трещины, дым и содрогающаяся то и дело под ногами почва до сих пор стояли у неё перед глазами. Было страшно, но оцепенение прошло. Он тащил её за руку, но она и сама уже могла двигаться. Она даже попыталась освободиться, но не тут-то было. Железные тиски мертво сдавили её слабую ручку, и никакая сила теперь не могла заставить их разжаться. Они бежали, останавливались, перелазили через образовавшиеся загромождения, падали, поднимались и снова продолжали бежать, сбивая колени, царапая руки и получая ссадины. До конца тоннеля оставалась какая то сотня метров, может чуть больше, когда земля, и так трясшаяся как сумасшедшая, решила развалиться, вообще, на части, треснув как раз у них под ногами. Парню повезло больше, он бежал первым и поэтому смог, успел перескочить растущую на глазах пропасть, а вот она… Она с ужасом поняла, что летит как раз точно в это огненное пекло, разверзшееся у неё прямо под ногами, а дальше… Дальше в памяти остался только свой истерический крик, падение и приближающееся раскаленное пекло и… боль от сильного удара всем телом об образовавшуюся стену расщелины. И еще в памяти осталось перекошенное от нечеловеческого напряжения лицо этого парня, стиснувшего зубы и из последних сил пытающегося вытащить её одной рукой из этого кипящего ада, куда она угодила, а второй судорожно пытаясь зацепиться за землю, безжалостно ускользающую из-под содранных в кровь пальцев. Но человеческие силы тоже не беспредельны, и если его пальцы еще держали её, то вот её тонкие пальчики, к сожалению, стали разжиматься и потихоньку выскальзывать из его руки. Она сползала все ниже и ниже в дышащую огнем пропасть, а он следом за ней. Еще немного и от них обоих останутся только рожки да ножки, два зажаренных скелета…
Расширенными от страха глазами она с ужасом впилась в его бешенные зрачки с играющими в них языками пламени и вдруг ясно поняла, что этот упертый немец, этот трус несчастный совсем не собирается её отпускать, и никогда не отпустит, но и вытащить её тоже не сможет и, что еще чуть-чуть и все… Она оглянулась вниз и тут же почувствовала на своем лице раскаленное дыхание бурлящий и клокочущий под ногами бездны. Жар обжог горло. Адский котел раскрывал ей свои объятия! Девчонка подняла голову, смотреть вниз было выше её сил, и последний раз встретилась с ним глазами. Он что-то её кричал, изо всех сил пытаясь удержаться на краю, продолжая сползать при этом вместе с ней все глубже и глубже в пасть смерти, но она его уже не слышала… Она уже разжала свои тоненькие ухоженные пальчики со сломанными, правда, давно уже ногтями…
«…что все существует лишь постольку, поскольку воспринимается, — продолжал читать вслух Лорман. — Правда, против этого восстают все наши ощущения…что весь прочный мир создан из «вещества того же, что наши сны». Поразительные нелепости общепринятой философии…»
Он закрыл книгу и прочел на обложке имя автора, вытесненное большими золотыми буквами: «Шелли». Дальше читать ему не хотелось, слишком умно, но и другой книги у него, к сожалению, под рукой не было. Хорошо хоть эту нашел, чудом сохранившуюся в одном из разбитых вагонов, когда лазил по ним в поисках съестного, хоть какой одежды и дров. Дрова-то он нашел, да вот еще эту книгу, а вот с едой получился облом, как, впрочем, и с одеждой.
Парень тяжело поднялся, подошел к костру и стал медленно вертеть поджаривающийся на нем кусок мяса. Запах был приятный и даже очень… Он почувствовал, как засосало под ложечкой. Первый кусок мяса за три дня. «Если бы мне кто раньше сказал, — усмехнулся он про себя, — что я на станции «Таганская» разведу костер и буду на нем крысу жарить, да еще и слюной исходить по этой твари, сам бы тому горло собственными зубами перегрыз».
Лика повернулась на бок и «шкура», содранная с сидения, оголила её плечо. Пришлось поправлять. Сам он, кстати, тоже был одет в такую же «шкуру», и перевязан на талии куском проволоки, совсем как Рембо в молодости, только волосы покороче. Грязное лицо и играющие на нем блики придавали картине почти полное сходство с оригиналом, когда тот с зажженным факелом по пояс в воде пробирался по пещере, кишащей крысами. Лорман вздохнул, завидуя, в его распоряжение этих съедобных деликатесов было гораздо меньше.
Вот уже второй день они торчали на этой станции и не двигались с места. Второй день его спутница с высокой температурой металась в бреду изредка приходя в себя и тут же снова куда-то проваливаясь, то несвязным языком, бормоча какие то сказки про какую то утопленницу, тащащую её за собой в болото, то начиная плакать и просить его, что бы он прижался к ней и никуда от себя не отпускал. Иногда она просил ей почитать, когда температура её немного отпускала, и ей становилось чуть-чуть легче. И тогда он брал книгу и начинал читать, скрипя при этом зубами от своего бессилия. Он читал, а она тихо лежала и слушала… Только вот слышала ли она то, что он читал