О, Родина!Подсвечник – еще не петух,а глаз поэта гонимого —еще не камень в оправу,я приближаюсь и вижу:огонь еще не потух,и кружится, кружится мир,и это мне не по нраву.И всякий раз, как избавляюсь,и всякий раз, как избавлю,и всякий раз, как избавлюмотылька от подсвечника женщины,которую я люблю,мне бывает душа кого-то из павших завещана,цветами, и пулей, и гимномего я молча славлю.
Станция
Не знаю я, отправиться ль мне в путь?Взглянуть и плюнуть бы на все пейзажис площадок погребальных. Был я дажена всех назойливых похоронах,обувши ноги в старые газеты.И проданы, и выпиты все вина,а для стихов – осталась лишь вода,и умирал я на краю колодца.А смерть была лишь поводом для пули,работодателем для почтальонов,и поводом для ярких фотовспышек…Над головой моей луны излишек,под головой – подушка из камней.
«Пусть успокоится немой певец…»
Пусть успокоится немой певец.Пришла пора со свистом падать камню.Пришла пора дождю посеять капли.И только голова моя – истец.Река моя лежит, раскинув ляжки,и к ней идет земля походкой тяжкой.Вот повод для так долго ждавшей пули,вот повод для цветов, так долго ждавших,вот поводГазе с Яффой переспать.Вот повод для отчизны распродатьвсе весла с палубы гнилого судна…Все поводы грязны, но неподсудны.
Погибший гонец
Он в темноте, как крылья ветра.Льется кровь.Слово смутно, слово щедро.В нем любовь.Колокольчики надеждына руке…Во тьме, на стене мрака отпечаток ладони.
«Грянул выстрел, плюнул свинцом…»
Грянул выстрел, плюнул свинцом.Он упал.Обнимая землю, беременную концом.А шаги убийцы заглушила граница.И вновь вернулся кровоточащий вопрос.
Послушайте меня!
Послушайте меня!Послушай ты, отчизна!Оковы осени на всех открытьях дня.Хотел бы сжечь я тень моей нелегкой жизни,чтоб в полдень не разнежиться в тени.Тише! Умерьте труд бравурных трубных трелей.Я – мышь летучая на дереве качелей,а у причастья – золотой телец.Молчи! Пусть знамя вознесет твореци молнии, и бури потайной,раскроются объятия крестаи сердце разомкнут мне, и уста.И пусть на крыльях ветреных, случайныхлетят туда, где есть одно окно,оно не крашено, черно от молнийокно на Родине – оно черно.Окно, которое меня, наверно, помнит.Там есть лоза, обвиться вкруг менямечтающая. Мне мечтать о том же…О, Родина! Скажи, дождусь ли дня,когда с ладоней ты своих напоишьменя глотком грозы и зельем туч?Собрать бы реки все в застольный кубок;я захлебнусь, я выплесну себяв горнило солнца!Хочу кричать, а кто-то вслед смеется.
Из ночного дневника
На стене моей бессонной ночия нарисовал любимый голоси лилейный ненаглядный облик,видимый с крутой равнины моряна песке в бессоннице сумбурной, —лунный всадник догонял меня.Я нарисовал любимый голос,прошептал лелеемое имя…Словно ветра розовый бутончикзасветился для меня в гееннеодиночества пустынной ночи.
Чаша
Для того, кто будет после меня, Палестина – женщина,а мне – только жертвы завещаны!Когда постигает меня горячка, я лечусь кровью.Кровь – недуг, от которого не лечат любовью.Для того, кто будет после меня, небо – женщина.А для меня – это обитель пророков.Ах, каким сладким станет оно,когда прогонят пророков с его порогов.О, Палестина – воров и соглядатаев мать —куда от чаши твоей бежать?Любого, кто тебе протянул гроздь,в винном склепе пытают, в руку вбит ржавый гвоздь.Испей же хоть раз чашу мою.Я всю жизнь твою чашу пью.
Я вручаю верительные грамоты чрезвычайного посла принцессы «Син» во дворце королевы «Джим» [1]
Моя государыня! Я утратил цель.Выслушайте, чтобы не верить слухам:в аэропорту у меня конфисковали газельсо вспоротым брюхом.А газель эта самаябыла моей верительной грамотой —конфискованная, зарезанная газель.Послушайте, внемлите моей мольбе,каков заговор, представьте себе?!
1
Джим, син – буквы арабского алфавита, – «икс», «игрек».
«Кит – он спрятал Иону во чреве…»
Кит —он спрятал Иону во чреве.Кит защитил Иону.А мы здесь – в этом безграничном отечестве, —в страхе и гневе,в этом мире бескрайнем, словно в море бездонном,все еще верим в собственного китаили заняты сбором фигового листа, и все – суета.
«Признаюсь – я очевидец того, что свершилось уже…»
Признаюсь —я очевидец того, что свершилось уже,мое прежнее лицо газетами вылеплено, как папье-маше,признаюсь —из фаянса лицо мое новое было,я упал, и вдребезгиземля лицо мне разбила.
«Моя государыня! Примите или отвергните…»
Моя государыня! Примите или отвергнитемоей верительной грамоты фиговый лист.Я жду, когда вы не ответите…Я не слишком грязен и не слишком чист,у меня, стеклом залатавшего плаща пелену,у меня, разукрасившего мозаикой шлем,у меня, пристрастившегося к дурному винув барах, доступных всем,у меня голова закружилась.Моя государыня! Примите или отвергнитемоей верительной грамоты фиговый лист —просто у ворот дворцая выпустил пулюиз дула своей винтовки,я выстрелил в этот, моими стихами исписанный лист,я прострелил себе руку и сердце.А когда, моя государыня, поэт становится кроткими на его стихи нельзя оперетьсяголове бунтаря,схваченного неумолимым клыком и когтем,стоит ли жизнь спасатьпоэту, житие не способному описать?
Стихотворение в раздел «Письма читателей»
Не гневайтесь,если с корзиной пуль и гранатне пришел я к сезону взрывов и землетрясений…Если не вывесил стихотворений,как объявлений, на этой стене…Если не отталкивал я жадных рук, что тянулись ко мнеза пустотой удостоверений.Я предоставил носителям ярлыков —как их много, и каждую ночь все больше —написать о скрежете фронтовых жерновов,о героизме оливы, когда ей бывает больно…Когда были вы искрой,вестью благой,я любил вас, как любит каждый изгой —самозабвенно любил до непорочности.Вестника маленького до непрочности.Он нес, этот вестник, словно свечу,огромный вопрос,я его изучу…Он ненавидел газетыи стихи, как перо на берете…Но вы шепотком подменили язык,бури отчаянный крик…Когда вы подменили «аппаратурой Ронео»типографский станок,и в «луже чернил» скорчились, как инвалиды, лягушки,когда кто-то время вывернуть смогв причудливость средневековой старушки,когда кровь пропитала рисунок пор,я оставил лягушкам с тех порболота их типографийи пошел, вопрошая о маленьком вестнике —может быть, даже моем ровеснике, —и нашел его мертвым под стеной объявлений,и не было места для стихотворений —там подрядчикисобирали в пробитую каскупожертвования на букеты с яркой раскраскойвместо прозрачных невянущих слез…Вы, читающие хронику про наши ранения,не придете к стене, где кричат объявления,в ваших альбомах – мы приложенияк фотографиям, где никто на себя не похож, —признайтесь однажды, что все это – ложь,что мачты пестрых знамен —это опоры виселиц, знакомых с давних времен,что под нами – тюремная камера,что над нами – тюремная камера,что хроникерская кинокамерана нас нацелена, словно луна,что в зеркалкеакула зеркальная не видна,когда жертвы свои поджидает она…Вы! Родовитые джентльмены!Не подстреливайте неизменнобеззащитных гусынь —пускай плодятся,чтобы нести золотые яйцав ваши глаза,карманыи уши!..О, наша шкура! Шершавый лист типографской бумаги!Над Родиной утренних и вечерних газет кровавые флаги.Берегись подлецов!Береги лицо!Лицо, которое вижу повсюду.Всегда, когда полумесяц округлялся полной лунойпо нему открывали огонь!