Чтение онлайн

Для Чечни в этом контексте особенно показательны Мемориал памяти погибших в борьбе с международным терроризмом (Грозный, установлен 9 мая 2010 года); комплекс Аллеи Славы, включающий музей Ахмата-хаджи Кадырова, а также памятники генералу Алексею Ермолову (которые присутствуют и в других городах России: Пятигорске, Орле, Ставрополе). Рассматривая эти памятники, я буду анализировать сконцентрированное в их материальности колониальное насилие, эффекты расификации[29], а также идеологическую составляющую памяти о чеченских войнах и Великой Отечественной войне.

Прежде, чем анализировать накопленный мной материал, необходимо сказать несколько слов о значимом для него контексте. 9 мая — День Победы, но, помимо этого, — день гибели первого президента Чечни Ахмата Кадырова, убитого в 2004 году на грозненском стадионе как раз во время празднования Дня Победы. К тому же в 2011 году День траура чеченского народа — который начиная с 1991 года отмечался 23 февраля, в день начала депортации чеченцев в 1944-м, — был перенесен на 10 мая[30]. Это было сделано после того, как Рамзан Кадыров заявил, что в Чечне все российские праздники должны отмечаться так же, как и в других регионах страны. В 2013-м и 2014 годах различные общественные и школьные мероприятия на тему депортации, которые многие хотели провести именно 23 февраля, стали пресекаться со ссылкой на то, что для такого рода инициатив существует «единый день траура 10 мая, […когда] мы скорбим о всех жертвах независимо от их политических взглядов и роли в истории чеченского народа»[3]. Такие интерпретации праздника и траура, переносы траурных дней и проводимые в связи с ними как новые, так и традиционные городские мероприятия интересны не только сами по себе — они провоцируют жителей по-новому интерпретировать исторические и политические события, сопротивляться и/или поддерживать новые официальные коммеморативные практики и осуществляющую их риторику. Именно эти, часто спонтанные, реакции жительниц[31] Грозного интересны для анализа культурных кодов и их значений, характерных для той исследовательской рамки, которая была описана выше.

Отмечание 9 мая в Чечне разворачивается не в конкретной топографической точке (которой могли бы быть памятник советскому солдату на православном кладбище в Грозном или Аллея Славы в центре города). Более того, это и не конкретная дата как таковая, а целый комплекс социальных условий и символических процедур, которые своими связями создают общую эмпирическую ситуацию — «9 мая в Чечне». Я использую расширенное понятие ситуации не только потому, что в Грозном существуют разные, конкурирующие друг с другом восприятия и оценки 9 мая, но и в связи с довольно прагматическими на первый взгляд причинами. Празднование Дня Победы в Грозном невозможно рассматривать независимо от Дня траура чеченского народа (10 мая), а значит — и от формально отсутствующего Дня Памяти 23 февраля, равно как и от мероприятий и митингов, проводимых 8 мая. С одной стороны, календарные даты наделяются специфическим символическим смыслом, например: 9 мая — еще и день гибели Ахмата Кадырова. С другой стороны, конкретные исторические даты и их символическое наполнение при планировании празднования учитывались иногда очень условно: так, например, парады и празднования в честь Дня Победы проводились 8 мая. При этом многие из тех, с кем мне удалось поговорить, не воспринимали 10 мая в официальном ключе как «день траура чеченского народа», таким днем для всех опрошенных по-прежнему оставалось 23 февраля. Поэтому, отвечая на мои вопросы, респондентки иногда ощущали необходимость спонтанно интерпретировать значение таких дат, как 8, 9 или 10 мая.

8 мая 2013 года

По проспекту Победы в сторону Аллеи Славы прошли около 500–800 человек[5]. Среди них чиновницы, министр по делам молодежи, мэр Грозного, присоединившиеся прохожие, но в основном — школьницы, многие из которых одеты в одинаковую школьную форму, и активисты[32] молодежных движений («Ахмат» и «Путин») в куртках с изображением Ахмата Кадырова и Владимира Путина. Они несли символическую георгиевскую ленту длиной в 68 метров — по числу лет, прошедших с конца войны. После завершения процессии ленту обернули вокруг мемориала Аллеи Славы под песню «Вставай, страна огромная!». Туда же поставили и 42 портрета героев Великой Отечественной войны из Чечено-Ингушетии, которые участники митинга несли от мечети «Сердце Чечни». В официальных речах говорилось о сложной истории признания чеченцев — героев Великой Отечественной войны, о значении Брестской крепости и роли чеченцев в Победе, а также о новой эпохе в истории Чечни и трагически погибшем ее первом президенте. Во время официальной части митинга часто и в разных формах повторялась метафора о «чистом небе», при этом она неоднократно использовалась для проведения параллелей между «чистым небом после Великой Победы» и «чистым небом, которое нам подарил Ахмат Кадыров (и его сын)»[7]. Затем перед ветеранами выступил эстрадный певец с песней «День Победы».

У каждого школьного класса была своя, заранее подготовленная, роль, митинг организовало и вело Министерство по делам молодежи, а учительницы руководили своими классами во время пения поздравительных песен, аплодисментов и возложения красных гвоздик. За каждой группой школьниц была закреплена ответственная за организацию учительница, время от времени она подходила к детям и говорила, что им надо делать. Иногда сотрудница министерства выкрикивала: «Третья гимназия, постройся!» или «Четвертая гимназия, постройся!». В перерывах между выступлениями в качестве «молодого поколения, пришедшего на митинг, потому что оно не забыло своих отцов и дедов» и потому что «им важно помнить о великом подвиге всех советских народов»[8], школьницы разговаривали и шутили, обсуждали друг с другом, сколько еще им предстоит здесь стоять и зачем их сюда привели. А классная руководительница, стоявшая недалеко от меня, иногда шутила и смеялась вместе со своим классом, иногда строго смотрела на ребят и, показывая на меня, просила говорить только лояльные по отношению к происходящему вещи.

Сотрудник Министерства по делам молодежи так комментировал мероприятие в интервью со мной, данном в тот же день:

«Вкратце расскажу. Люди вышли на центральную улицу города. Тогда, во времена Великой Отечественной войны, машины, на которых наши дедушки ездили, воевали, сражались, — в общем, ретроспективу [хотели показать]: взяли эти автомобили, на них посадили наших ветеранов, всего 17 человек было по городу Грозный. Уже понятно, что с каждым годом все меньше и меньше, хворают, стареют, с этим уже ничего не поделаешь. Но тех, которые более мобильны, привлекли, поставили их в авангард. За ними шла красивая цепочка из курсантов Суворовского училища. 42 человека держали в руках 42 портрета героев Чечено-Ингушской ССР. В том числе это были чеченцы и ингуши, представители всех национальностей и народностей, которые воевали и, соответственно, отмечены [наградами] были на полях битв. Перед ними шли порядка ста человек, они несли в большом варианте георгиевскую ленту, 68 метров. И сзади шли общественники, студенческая молодежь, школьники, сотрудники органов исполнительной власти — в общем, народ разный был. Около 1500 человек были там. […] Здесь, на Аллее Славы имени первого президента, героя России Ахмата Кадырова, у нас состоялась кульминация, завершение этого шествия»[9].

А вот так видит этот день моя чеченская подруга, жительница Грозного Элиза, которая не только не пришла на парад, но даже не знала о его существовании:

«Что? У нас сегодня было что-то в городе?! А я и не знала…. Оля, неужели, если тебя интересует война и память о войне, ты приехала из Москвы сюда и ходишь на эту официальную фигню? В этом нет ничего живого. Нет ничего родного, все как будто мертвое, пустое, даже память о Победе»[10].

Действительно, все, что я видела во время митинга 8 мая, было похоже на отвлеченное от реального контекста действо: митинг, шествие, речи, публикации в официальной прессе и сама территория Аллеи Славы создавали впечатление абсолютной оторванности официальной риторики и празднования от восприятия Великой Отечественной войны жителями Грозного. Элиза в разговоре со мной в этот день называет официальную память о войне и Победе «пустой и мертвой». В Грозном эта метафора «пустоты» часто повторяется, причем в разных контекстах. Так в 2010–2012 годах и Элиза, и другие участницы моего исследования через метафору пустоты описывали новый «чужой» город, который они ассоциировали с опасностью и угрозой. «Новый Грозный» в их глазах часто не имеет истории, социальных взаимосвязей и воспоминаний, он представляется им гомогенизированным пространством, возникшим вследствие репрессивной городской политики. Скорбь и меланхолия по погибшим в первую и вторую чеченскую войну на языковом уровне выражается в рассказах о пространстве, использующих топосы «пустоты» или «мертвенности» («мертвый город», «мертвое место», «пустое», «безликое»). Для описания сегодняшнего Грозного обычно используется контраст со «старым Грозным» (до 1991 года), а иногда и с военным или послевоенным: «разрушенным, но родным городом»[11].

Итак, не случайно, что Элиза в своем замечании использует такие метафоры, как «мертвый», «неживой», «пустой». Празднование 9 мая 8-го числа с первого же взгляда вписывается в то, как она и другие собеседницы описывали «новый город». При этом Аллея Славы для многих является не только примером «новой тоталитарной архитектуры в Чечне»[12] и апогеем доходящей до абсурдности героизации Ахмата Кадырова, но одним из таких пустых, абсолютно чужих для жительниц, мест:

«Ну, куда можно сходить в Грозном? […] Нет, в музее Кадырова нечего делать, не потому что там политические причины и т. д. и т. п. А просто там нечего делать. Там на огромную площадь, не знаю уж сколько там квадратных метров, одна пустота!»[13]

И все же на основе анализа всех интервью и разговоров можно сказать, что «Победа в той войне»[33] играет важную роль в нарративе (пост)колониальности. Несмотря на то, что для многих собеседниц участие родителей или родственниц в Великой Отечественной войне является не только частью семейной истории, но и предметом семейной гордости, само празднование Дня Победы вызывает у некоторых респонденток равнодушную реакцию, или даже сильно негативную. Так, например, Шамиль комментирует запланированные на 8-е, 9-е и 10 мая мероприятия в Грозном:

Шамиль: Когда я смотрю на эти парады и митинги, я думаю, чего они над нами издеваются, что ли? Вообще непонятно, на той ли стороне мы воевали. Не уверен, что мой дед был прав.

Ольга Резникова: Что ты связываешь с 9 мая?

Шамиль: Что я связываю с 9 мая?! Победу. Мой дед воевал… Но не затем, чтобы русские потом испоганили мне весь этот праздник.

Ольга Резникова: Чем испоганен для тебя этот праздник?

Шамиль: Тем, что мы здесь, на этом месте. При чем тут Кадыров? При чем тут русские? Русские не воевали, русские нас депортировали[15].

Шамиль говорит о празднике День Победы как об инструменте русской гегемонии, обозначая при этом свое амбивалентное отношение к истории Второй мировой войны. При этом официальное место — Аллея Памяти — воспринимается им как угроза, стремящаяся вытеснить амбивалентную семейную память о войне своей монументальной и подконтрольной нынешней политической элите памятью о первом президенте Чечни. Это создает ощущение ее колониального характера, а сам праздник связывается Шамилем с русской культурной гегемонией. Это не единственный комментарий о «не той стороне» в Великой Отечественной, который я слышала во время своих интервью и неформальных разговоров о праздновании Дня Победы. Иногда подобные высказывания сопровождались антисемитскими лозунгами, отрицанием Холокоста или оправданием Гитлера как «человека, способного остановить Сталина».