Чтение онлайн

Учительница 1: Депортацию? Почему депортацию? А что сегодня?

Учительница 2: Ну, что ты! Нам же говорили!

Учительница 1: Это все выстрадал народ, это все взаимосвязано.

Так же, как и 9 мая, кроме неприятия (или незнания) этого переноса Дня траура, встречались и высказывания, в которых позиция чеченских властей представлялась частично понятной и необходимой для самих респонденток. Так один собеседник, который долго рассказывал мне, какие сегодня недостатки в Чечне, в том числе и о том, что многие люди боятся до сих пор рассказывать о преступлениях «кадыровцев», так комментирует происходящее на сцене:

Ольга Резникова: Сегодня там вагон стоит. Этот день сегодня как-то связан для вас с депортацией?

Собеседник: Это наш народ выселяли в 1944 году. В один день тысячи и тысячи человек… под видом праздника собрали и… Это благодаря нашему, не знаю… руководству — Сталин, Берия. Из-за их мнения все это же было. Один из этих вагонов — это и есть история про них. Люди это смотрят, вспоминают и отмечают праздник 9 мая. Для этого все собрались. Теперь мы знаем, что единая Россия действительно нерушима. А Чеченская Республика, по-моему, один из реальных союзников России, пожизненно будет самым надежным и активным другом, соседом.

Заключение

Я попыталась показать, с какими формами насилия, расизма и замалчивания связано 9 мая как праздник и траурный день в Чеченской Республике. При этом ситуация «городской митинг» и диспозиции 9 мая очень противоречивы и неоднозначны. Даты официальных праздников (9 мая и 23 февраля) «ориентированы» на Москву. В то время, как некоторыми чеченками риторика этих праздников воспринимается как античеченская и имперская, для других она включает стратегию противостояния практикам исключения чеченок, характерных для разного рода националистических российских дискурсов. Люди, пришедшие на праздничные и траурные мероприятия (неважно, по требованию начальства или чтобы почтить семейную память) 8-го, 9-го и 10 мая, попадают на парад, посвященный Великой Отечественной войне, где поздравляют и награждают героев чеченской войны и/или милиционеров, или же идут на мероприятие, посвященное депортации, но попадают на чтение стихов об Ахмате Кадырове. Депортация в официальной риторике, с одной стороны, героизируется, а с другой, — память о ней стигматизируется и изолируется, заменяя семейную память гегемониальным дискурсом о смерти Ахмата Кадырова и о «безоблачном небе» единой России. Все это приводит к тому, что жительницы Чечни, придя на митинг, парад или театральное представление, во время самого действа и во время моего с ними разговора зачастую довольно критически отзываются об этих мероприятиях. Часто официальная риторика переиначивается или заново интерпретируется в их собственных интересах, что можно назвать переприсвоением праздника (или траурного дня).

В ходе присвоения себе праздника актор не обязательно отрицает гегемониальный дискурс или иронизирует над ним, он интерпретирует его по отношению к собственной позиции и исходя из локальной ситуации выбирает свою тактику преодоления античеченского расизма, замалчивания собственной семейной истории или вытеснения памяти о депортации.

Несмотря на то, что российский расизм так же, как и иные формы расизма, неразрывно связан с колониальной политикой Российской империи, Советского Союза и Российской Федерации, последняя все же сильно отличается от колониальных политик и практик, имевших или имеющих место, например, в Великобритании, Голландии или Германии. Несмотря на это, я убеждена, что для понимания сегодняшних как националистических, так и имперских тенденций в российском обществе, для понимания новых форм расизма в Москве или Воронеже, а также для осмысленной антирасистской и антинационалистической работы мы должны заниматься анализом колониальной истории Кавказа и ее сегодняшними эффектами.

Источники

[3] См. комментарии на странице Instagram Рамзана Кадырова: http://instagram.com/p/ku3I6giRpv/.

[5] Цифры приведены по моим оценкам.

[7] Записано по памяти. Аллея Славы, 8 мая 2013 года.

[8] Из официальной речи сотрудника Министерства культуры Чеченской Республики. Запись мероприятия моя, не авторизирована, 9 мая 2013 года.

[9] Интервью с сотрудником Министерства по делам молодежи.

[10] Интервью с Элизой. Грозный, 8 мая 2013 года.

[11] Из интервью с Элизой, март 2011 года. Подробнее о «новом» и «старом» городе см.: Reznikova O. Kampfe und Aushandlungen in einer neuen «Leere» der Stadt. Grozny im Kontext des anti-tschetschenischen Rassismus. Munster, 2015 [в печати]; особенно раздел «Grozny. Stadt ohne Kriegspuren».

[12] Из интервью с Хасаном. Май 2013 года.

[13] Из интервью с Шамилем. Март 2012 года.

[15] Из интервью с Шамилем. Грозный, 7 мая 2013 года.

[16] Там же.

[17] См., например: Schmidt H.J. Antizionismus, Israelkritik und «Judenknax»: Antisemitismus in der deutschen Linken nach 1945. Bonn: Bouvier, 2010; Globisch C. Radikaler Antisemitismus: Inklusions- und Exklusionssemantiken von links und rechts in Deutschland. Wiesbaden: Springer VS., 2013.

[18] См., например, заметку о Мовлди Умарове, которому на Аллее Славы установлена мемориальная доска: Федорова З. Забытый герой // Столица. 2013. № 49. 8 мая.

[19] Цитата из экскурсии, проведенной для меня одной из смотрительниц Мемориального комплекса в марте 2011 года.

[23] См. также реакцию на этот инцидент официальной республиканской газеты «Вести республики» (2013. № 86. 8 мая).

[24] См., например, обращение к ветеранам Рамзана Кадырова, опубликованное в газете «Молодежная смена» (2013. № 35. 9 мая).

[25] О значении античеченского расизма для конструирования понятия «черный», а также для новой формы расизма см.: Резникова О. Роль категории gender и race в исследовании постколониальности в России. Оплакиваемость и чеченский феминизм // На перепутье: методология, теория и практика ЛГБТ и квир-исследований / Ред. — сост. А. Кондаков. СПб.: Центр независимых социологических исследований, 2014. С. 33–36; Reznikova O. Op. cit.

[27] См.: Обращение Главы Чеченской Республики, Героя России Рамзана Кадырова, в связи с Днем памяти и скорби народов ЧР // Столица. 2013. № 49(1141). 8 мая.

ПОСТСОВЕТСКОЕ ПРОСТРАНСТВО

.

Джуди Браун

ПЕРФОРМАТИВНАЯ ПАМЯТЬ: ПРАЗДНОВАНИЕ ДНЯ ПОБЕДЫ В СЕВАСТОПОЛЕ

Основанный в 1783 году, Севастополь — часть богатой и разнообразной истории Крыма. Переход полуострова из состава РСФСР в УССР в 1954 году привел к тому, что после распада Советского Союза он стал частью независимой Украины. При этом особое положение Крыма было закреплено в его статусе автономной республики. Выражалось оно и в периодических осложнениях межэтнических отношений, особенно после возвращения высланных в Узбекистан крымских татар. Пока Украина и Россия пытались совместно решить вопрос базирования Черноморского флота, Севастополь оставался центральной проблемой геополитического положения Крыма. Еще до событий 2014 года сложился особый статус Севастополя как города, административно подчинявшегося не Крыму, а напрямую Киеву, где назначался председатель городской администрации (мэр).

Еще одна особенность Севастополя — его уникальная мемориальная культура, которая видна не только во множестве памятников и в архитектурной преемственности[1], но и в динамичной практике перформативной памяти: парадов, исторических реконструкций, военных выставок и мемориальных церемоний. Характерная севастопольская традиция военно-образовательных экскурсий уходит корнями в советский период и представляет собой особый тип коммеморативного действия: рассказывая о местных достопримечательностях, гиды формируют для гостей города исторический нарратив воинской славы[2]. Более того, присутствие в Севастополе Черноморского флота делает город действующей военно-морской базой, превращая его в живое место памяти, обеспечивая визуальную преемственность его истории. В ней перекликаются события Крымской войны (1853–1856) и Великой Отечественной (1941–1945). Первая (1854–1855) и вторая (1941–1942) обороны Севастополя в культурной памяти города отсылают друг к другу, что создает впечатляющий нарратив о стойкости «города воинской славы»[3].

Споры о праве и легитимности на национальном и региональном уровнях очень часто отсылают к исторической памяти. Один из недавних примеров — аннексия Крыма и Севастополя в марте 2014 года, которая оправдывалась с помощью таких конструкций, как «историческое значение», «общая история», «в сознании людей Крым всегда был и остается неотъемлемой частью России»[4]. Настоящая статья построена на материалах, собранных мной в ходе полевой работы в Севастополе в 2011-м и 2012 годах. В них можно увидеть, как мемориальная инфраструктура города, в основу которой легла низовая инициатива, поддерживала и продвигала российскую имперскую идентичность в годы, когда Севастополь и его жители оказались «подвешенными» за пределами тех империй, к которым они исторически принадлежали — Российской империи и СССР.